Сердце грохочет

Сердце грохочет неровно, толчками — будто пытается прорваться наружу. Не от страха. От жизни. Слишком яркой, почти болезненной в своей полноте. За спиной звякнул металл.   Она не обернулась. И так знала.   Ривай.   Он приземляется почти бесшумно: перекат, выверенное движение, баланс. Дыхание рваное, но контролируемое.  Он останавливается в нескольких шагах. Не рядом. Так проще держать пространство под контролем. — Чувствуешь? — её голос звучит легко, почти насмешливо. — Тебе это тоже нравится. Просто признай. Ханджи выпрямляется на краю крыши, слегка покачиваясь. Волосы растрёпаны ветром, губы приоткрыты, холод и адреналин смешались в дрожь. Она не смотрит на него. Только короткий взгляд через плечо, как проверка. Он молчит. И в этом молчании нет пустоты. Есть напряжение, собранное до предела. Его глаза тёмные, плечи неподвижные, но в этой неподвижности то же, что и в ней — только глубже, строже, удерживаемое усилием. Уголок её губ едва заметно дёргается. И в этом промежутке странная мысль: будто он мог бы попробовать эту жизнь на вкус. — Не отрицаю. Пыль поднимается в полумраке густыми слоями, воздух разрушается от их движения. Они врываются внутрь одним толчком. Влажный воздух сразу липнет к коже. Пахнет гнилью, камнем, сыростью — всем, что успело состариться и сгнить без свидетелей. Подвал уходит вглубь коридорами: низкие своды, тесные проходы, комнаты, цепляющиеся одна за другую. Большинству в таких местах не по себе. Ему — всё равно. Каменные плиты туго звенят под сапогами. Ханджи слишком быстрая, слишком увлечённая, как потенциальная ошибка. В ней нет страха. Разъедающий восторг, как кислота. Слева мелькает тень. Ривай реагирует раньше мысли — короткое движение, сталь в руке, вспышка. Контакт гаснет, не успев оформиться. Где-то в темноте срываются голоса. Следом входят разведчики. Сумки цепляются за стены, карты с шорохом падают на камень. — Если всё сделать правильно, мы можем взять титана живым, — Ханджи уже на корточках, пальцы скользят по линиям маршрута. Она говорит быстро, почти не дыша: — Живым. Вы понимаете, что это значит? Это не просто захват. Это… — …ещё один эксперимент, — бросает Оруо. Петра переглядывается с Гюнтером, тот только отводит взгляд. Ривай молчит. — Твоя гениальность слишком часто пахнет самоубийством, — говорит он наконец. И чиркает спичкой. На секунду тёплый свет вырезает их лица из темноты, резкими, уставшими, слишком живыми для этого подвала. — Значит, шанс есть, — выдыхает она. Челюсть Ривая едва заметно сжимается. — Так… — Элдо откашливается, будто пытается повернуть разговор. — Мы вообще соглашаемся на это? — Мы? Нет, — сухо говорит Ривай. — На безумие соглашается Эрвин. Мы его выполняем. Он тушит спичку. Темнота возвращается мгновенно. — Выдвигаемся утром. Возвращайтесь так же — два в группе. Разойтись. — Есть, — звучит в ответ. Ханджи резко выпрямляется. — Утром? Ты серьёзно?! Мы к чёрту можем не справиться с ним утром. Тишина. Никто не двигается. Ривай не повышает голос. — Я сказал: разойтись. Пауза — короткая, почти осязаемая. — … — Есть. Ханджи разворачивается резко, отходит к окну, перекатываясь с пятки на носок, будто не может находиться в собственном теле. Она знала. Он будет против. И это ничего не меняло. За стенами — титан. Живой. Настоящий. Мысль об этом жгла сильнее любого алкоголя. Шанс. Возможно, последний, который они вообще получат. Ривай остаётся в полумраке. И всё равно — его взгляд чувствуется кожей. — Не смей лететь за своим уродом. Голос ровный. Холодный. И в нём ни вопроса, ни предупреждения. Тишина после этих слов становится плотной, как воздух перед ударом. Пальцы ложатся на раму окна. Холод дерева отрезвляет, но не останавливает. Щелчок — и створка поддаётся. Внутрь врывается ветер. Ей кажется, что вместе с ним приходит движение мира. Колено на раме. Тело собирается в траекторию. Ещё мгновение. Рывок. Он оказывается за спиной. Пальцы врезаются в ремни УПМ и дёргают назад с такой силой, будто воздух сам схлопывается вокруг неё. Её выбивает из равновесия. Дыхание исчезает. Она вцепляется в него вслепую — в форму, в ремни, куда попадёт. Пальцы скользят, не находят опоры, снова хватают. — Отпусти! Рывок. Слова ломаются. — Отпусти сейчас же! Он дёргает её обратно. Сильнее. Она бьётся — плечом, локтем, не разбирая. Попадает куда-то в него, в пустоту, в воздух. Скользко. Узко. Слишком тесно. Ремни тянут. Куртка съезжает. Чужие руки — везде. — Не смей. Глухо. Почти рядом с ухом. Она не слышит слова — только интонацию. — Мы… — вдох сбивается. — Мы можем… Слов не хватает. Лёгкие горят. — … упустить шанс… Он не отвечает. Держит. — Плевать. Почти теряется в шуме дыхания. Силы уходят не сразу, рывками. Руки соскальзывают. Движения становятся резче, но короче. Бессмысленнее. Она замирает не потому что решила. Слишком близко. Слишком… тихо вдруг. И на секунду всё сбивается. Она смеётся почти в голос. Коротко, сбито. В её взгляде лихорадочный блеск. Щёки горят, дыхание неровное, волосы выбились, прилипли к вискам. Живая. Раздражающе живая.  Мир медленно возвращается. Ривай не двигается.  Вообще.  Только дыхание выдаёт, чуть глубже, чем должно быть. И пальцы всё ещё сжаты. Тьма подвала давит, но в ней что-то пьяняще.  Её спина — к его груди. Чужое тепло проходило через ткань. Напряжение стало почти осязаемым; она почувствовала его так же отчётливо, как врезавшиеся в тело ремни. — Проклятье, Ривай…  Попыталась избавиться от его хватки.  Бесполезно.  Держит её так, будто она не человек, а падение. — Ты думаешь, ты будешь решать, как проводить эту операцию?! — Уймись уже. Он грубо дёрнул её назад. Её пальцы впились в его бедро. Больно. Он сжал её руку чуть выше локтя — как предупреждение.  — Знаешь что… — произнесла она. Пауза.  Шумный выдох. — Ты сам не знаешь, что творишь. Её тело двинулось медленно.  Плавно. Бёдра упёрлись в него. Дико не правильно.  Ривай застыл. Соприкосновение стало болезненно явным. Только твёрдое, недвусмысленное давление на её поясницу. Ханджи подавилась хохотом.  И полетела вперёд на оконную раму.  Её живот вжался в холодное дерево — он впечатал её собой. Лоб к плечу. Тяжёлый вдох. Её запах — резкий, живой — хлестнул в лёгкие. — Не говори, что не нарываешься. Слова коснулись её кожи раньше, чем дошли. По позвоночнику побежала дрожь. — Да ты же мне выбора не оставляешь… Никогда. Его тело прижимает её плотнее. Нет расстояния — только давление. Ривай говорит что-то ещё, и его голос скользит по коже, как сквозняк под одеждой. Она и сама знает, что между ними всего ничего осталось. Как знают край или последнюю границу. Дыхание сбивается, распадается привычная уверенность, её обычная насмешка, слова, которыми она всегда прикрывается. Ничего не находится. Тело уже решило всё за неё и просто стоит, принимая его. — Мы оба пожалеем. — Не думаю. Она прикрыла глаза, выгибаясь под его ладонями. — … — Не двигайся. — Приказываешь? — Предупреждаю. Скользящие, жёсткие, требовательные. Одна — ближе к внутренней стороне, к тому, что могло превратить это в полное безумие.  Ханджи показалась самой себе слишком податливой. И это её злило. Рука сжала подоконник до побелевших костяшек. Он пробовал её кожу на вкус. Щелчок. Ткань форменных брюк поползла вниз, прохлада каменных стен тронула кожу ягодиц. Дальше — тьма.  Его пальцы ласкали её. Ханджи выдохнула стон. Попыталась вывернуться, уйти из захвата, но он поймал её за бедро и развернул боком, ближе к себе, так что между ними не осталось ни воздуха, ни пространства для манёвра. Деревянная подпорка холодила спину. Спереди был только он. Тело. Слишком распалённое. Пальцы сами нашли его шею, скользнули под воротник, сжались. Язык — быстрый, хищный — коснулся его губ, и дыхание тут же спуталось, стало общим, горячим, влажным. Мокро и необратимо.  Она шептала что-то сбитыми фразами. — Смотри на меня. Он прижался сильнее, ладонь легла между их телами, притягивая её ещё ближе. Ханджи подняла взгляд. И это оказалось самым невыносимым. Не секс. Не жар. А то, как она смотрела — откровенно, живо, словно это она его загнала в угол, а не наоборот. Ривай сомкнул пальцы у члена, навис сверху — притёрся жарко и тесно. Толчок вперёд.  Её вырывает из тела и швыряет в пустоту. Воздух вышел из лёгких разом. Звуки стали глуше, медленнее. Он двигается. Их дыхание не совпадало. Он — глубоко, в грудь. Она — коротко, в живот. Напряжение внутри рвётся, как натянутый трос. Последний, стон тонет в темноте. Тишина наваливается не сразу. Тяжёлая. Глухая. Остановка и мир всё ещё качается. Сердце колотится где-то в горле. Кровь шумит в ушах. Каждый вдох — жадный, горячий. Тело отпускает рывками. Он стоит, не двигаясь. Сил нет даже поднять голову. Только её плечо. Тёплая живая кожа. Пульс постепенно стихает. Мир собирается обратно по частям. Собственное дыхание — уже медленнее. Темнота снова просто темнота. — Ханджи. — М?.. Слишком спокойно. — Смотри. Она тяжело разлепляет глаза. Долго щурится. Сначала ничего. Просто светлое пятно. Бежевое. Размытое. Зрение плывёт. Пятно не исчезает. Наоборот — собирается. Становится больше. — Блядь. В метрах десяти — титан. Просто стоит, опершись плечом о дом. Шея вывернута под невозможным углом. По позвоночнику проходит холодная дрожь. Ривай тянется к ней, торопливо натягивает на Ханджи штаны — почти грубо. Он уже знает. Сейчас начнётся истерика. Холодный воздух вышибает из лёгких остатки тепла. После подвала он кажется ледяным, острым — режет горло изнутри. Черепица под ногами мокрая, блестит, как стекло. Влага собирается на подошвах. Трос взвизгивает. Рывок — и их выдёргивает вверх. Крыша встречает жёстко, колени простреливает болью, но времени чувствовать нет. Они уже бегут. — Он за нами? — выдыхает Ханджи, задыхаясь. — Нет. Он притягивает её ближе, не давая отстать, почти волоком, если нужно. Скользко. Опасно. Слишком медленно. Позади что-то гремит. — Чёрт… — и вдруг она смеётся. Не нервно. Пьяно. Живо. — Ты видел его глаза? Он же реально пялился на нас! Она оглядывается на бегу и едва не летит вниз, но только хохочет громче, будто это лучший день в жизни. Мир распадается на ветер, кирпичи, крики. Воздух бьёт в лицо. Город смазывается в полосы. Сердце колотится так же, как недавно — только теперь не от жара, а от скорости. От высоты. От чистого адреналина. Её ладонь в его руке горячая, крепкая. Живая. Он чувствует это отчётливее всего. Каждый её вдох. Каждый рывок. Ханджи летит, будто землю под ней вообще отменили. Кричит что-то бессвязное. Смеётся. — Ривай! — орёт она. — Это охрененно! И он вдруг понимает, что дышит так же — жадно, рвано, будто после бега. И это странное, пьянящее чувство, будто мир наконец разжался. Будто можно просто лететь. Жизнь — вольный вопль. Свободный полёт.