𝄞

      Когда она впервые появилась на постоялом дворе, день был ветреный.       Она сняла маленькую комнатушку, заказала скромный ужин и сказала, что не задержится — а потом осталась на месяц.       Весь этот месяц в окрестностях можно было слышать музыку.       Каждую ночь чьё-то сердце плакало о безвозвратно ушедшем, сокрушалось о скоротечности жизни и о её видимой бесконечности, с надеждой ждало восхода. Кто-то шептался о призраках, кто-то винил в этом духов.       Она уехала, и ночь умолкла. ***       То ли Лю, то ли Блю — каждый раз, когда она представлялась, ветер срывал имя с её губ и забирал себе, оставляя людей гадать, убрать им букву или всё-таки оставить.       «Всё-таки оставить», решало большинство.       А следовало убрать.       О некоторых людях говорят, что они не от мира сего. Так говорят, например, о Ху Тао. И ясно, почему — кто бы, в конце концов, не посчитал странноватой Ху Тао?       Лю тоже странноватая. Не потому, что забавная, не потому, что чувство юмора у неё своеобразное и лицо слишком живое, а в самом очевидном из смыслов.       Лю живёт где-то в своей голове.       Никто не знает, в какой момент она уйдёт и когда вернётся, задержится на день или полгода. После первого визита она стала появляться на постоялом дворе чаще — преимущественно в ветреные дни, с минимумом личных вещей и крайне скромными запросами. И пока номер был закреплён за Лю, сама Лю закреплялась где угодно, но не там.       Ночью на балконе. Ранним утром у самой воды. На одном из клочков земли, из этой воды выглядывающих.       Где-то у камней. Где-то у старых развалин.       Где-то, где ей быть не следовало.       Абсолютно неподвижная — то минуту, то пять — и глядящая в одну точку. Стоящая с флейтой в опущенной руке. А может, и не с флейтой, а может, и не стоящая; Лю играла на разном и играла по-разному.       Сяо это мало интересовало.       Он заметил её однажды издалека, возвращаясь ночью на Ваншу.       Застывшее пятно. Она сидела на камне, а инструмент лежал рядом. Ветер колыхал тёмную траву, щекоча ей ноги, а Лю молчала.       Смотрела сквозь ночь, сквозь Сяо и, казалось, сквозь время. Остекленевшие глаза ни разу не скрылись под веками.       Через пару минут она, наконец моргнув и стряхнув наваждение, взяла инструмент и отправилась восвояси, думая о чём-то своём и не глядя под ноги.       Лю действительно была не от мира сего. ***       — Я слышала, что яксу может умиротворить священное песнопение. В книге писали.       В той версии «Путеводителя по землям Ли Юэ», которая издавалась для Ли Юэ, этого не писали.       — Это правда?       Сяо ничего не сказал.       Они стояли на балконе, глядя на тёмное небо. Оно мигало звёздами в ответ.              Лю последовала его примеру и позволила повиснуть тишине, прежде чем осторожно спросить.       — Можно?       Лю, кажется, действительно готова была уточнять каждый раз, прежде чем хотя бы дышать в его сторону. Слишком привыкла к тому, что Сяо сложно подпускать её к себе; не слишком хотела, чтобы он растворился в ночной прохладе, будто и не было его.       Она осторожна, когда получает согласие. Задумчиво очерчивает белый шрам, — один из многих, — мягко опускает подбородок на его плечо. Чувствует, как Сяо напрягается. Задерживается ненадолго, прежде чем отстраниться.       А затем смотрит не на простирающийся вдаль пейзаж и не на небо, а на Сяо.       Прямо на Сяо.       Она не двигается, едва поворачивает голову — но взгляд у неё, что крючок рыболовный: всё пытается зацепить, зацепить, зацепить — бежит Сяо по лицу и залезает под веки, пытаясь поймать его собственный и заставить посмотреть в ответ.       Сяо поворачивает голову. Золото падает в пустоту.       Лю белая, как снег и голодные годы. Кожа, волосы, глаза, одежда, кончики мозолистых пальцев и тонких ресниц. Будто выжала из себя весь цвет до последней капли и влила его в музыку — её мелодии куда ярче, чем она.       Лю рассказывала, что когда-то давно — давным-давным-давно — ей такой быть и полагалось. Чтобы удобно было слиться с фоном и играть; чтобы люди, чьи имена сотни лет забыты и стёрты, могли наслаждаться музыкой, не отвлекаясь на внешний шум. «Взрыва красок никто не любил», говорила она.       Кем был этот никто, она уже не помнила.       Лю белая-белая — белее только узор на её коже.       Тело Сяо испещрено шрамами. Тело Лю — нотная грамота. Тонкие линии идут вдоль по рукам и ногам, опоясывают талию; помогают ей играть, когда она касается инструмента, и парализуют на пять минут, когда она его опускает.       Лю делала это ежедневно. До тех пор, пока она бродила по Тейвату в поисках давным-давно утерянного инструмента и стёртой из этого мира мелодии, которая позволила бы ей успокоиться и упокоиться, ей нельзя было забывать.       Даже если она была уверена, что никогда эту мелодию не найдёт.       У Лю вообще были… странные отношения с музыкой.       — Давай я сыграю тебе на сяо? Или на чём-то ещё. На чём захочешь.       Сяо молчит. ***       Сяо смотрит на неподвижно сидящую под деревом Лю.       Лю умеет играть на десятках инструментов и знает сотни мелодий. Но они не успокаивают его истерзанную душу так, как когда-то успокоили принесённые издалека звуки флейты.       Сяо всё равно слушает.       Она замирает каждый раз после последней ноты. Тонкие линии на коже бледно светятся, и Сяо всегда кажется, что Лю вот-вот растворится. Рассыплется на сотню мелких искр и тихую мелодию, взмоет в небо роем светлячков и исчезнет навсегда.       Отмирая, Лю опровергает это. Сонно улыбается, трёт глаза, заправляет белые волосы за ухо.       — Тебе понравилось?       Она придвигается ближе, тянется к нему. Обветренные губы касаются виска мягко и невесомо. Будто это не она, а он только что выглядел так, будто ветер унесёт его в любое мгновение.       Её руки холодные, когда она осторожно привлекает его к себе. Взгляд у Сяо до сих пор серьёзный и настороженный. Лю весь он кажется вечно напряжённым, вечно бдительным. Но нельзя всегда удерживать натянутой тетиву. Удивительно, что она ослабляется прямо перед ней.       Лю смотрит на Сяо, задумчиво перебирая пряди его волос, и тихо напевает колыбельную.       С голосом она управляется куда менее смело, чем с руками. Но всё равно напевает, продолжая пропускать тёмные волосы между пальцев.       У Лю осторожные руки. Сухие, мозолистые, но бесконечно нежные. Даже с инструментами своими она не обращается так осторожно, как обращается с Сяо.              Это нравится ему больше, чем он готов себе признаться.       И если даже музыка Лю не ложится бальзамом на израненную душу, сама она — да. Немного.       Лю странноватая, как для человека. Может, из-за того, что она не совсем человек. И может, как раз из-за этого Сяо всё ещё осторожно, почти робко, но всё-таки позволил себе подпустить её всего на шаг ближе.       Он прикрывает глаза.       Лю слабо улыбается. Обыкновенно мечтательно-безучастная, сейчас она чувствует, как наполняется трепетом и другими чувствами — настолько человеческими, что сердце ее сейчас, кажется, разорвётся.              Сяо красивый.       Красивый, одинокий, нелюдимый.       Обречённый сражаться и не знать покоя, по всем ясным и неясным ей причинам избегающий людей и необщительный. Лю сама не поняла, как они, несмотря на это, оказались здесь, и гадать не пытается. Просто продолжает тихо напевать себе под нос и заворожённо наблюдает, как его дыхание замедляется. Кажется, замедляется.       Лю прикрывает глаза следом.       Маленькими шагами выкладываются долгие дороги. Впереди целая вечность, чтобы пройти ещё много, много миль, и добраться далеко-далеко.       Сейчас Сяо здесь, и этого достаточно.