ㅤ

      Он умеет говорить прямо самые разные вещи, пусть обычно они связаны со службой, нежели душевными терзаниями, пусть поначалу так ново и странно произносить нечто столь сердечное, но с каждым разом у него внутри что-то всё больше и больше отлегает. Александр не уверен, что когда-либо испытывал столь беспримесную умиротворённость, и свято уверовал в то, что одна лишь возможность любить уже потрясающа и невероятна. А быть любимым в ответ есть ничто иное, как дар божественный. Сашенькино же откровение дружно с бумагой, но не его взглядом. И даже во тьме её сил едва хватает на скомканный шёпот о самом сокровенном под ухо.       — Кто бы мог подумать, блюститель спокойствия Его Величества лично пожаловал в такую глушь. Неужто я умудрилась совершить что-то противозаконное, не покидая Михайловского? — голос девушки был лёгким, почти игривым.       — Александра Сергеевна, боюсь, вы уже учинили достаточно скандалов, чтобы мне пришлось следить за вами даже здесь. Всё же не праздное любопытство привело меня сюда. Как вы тут, «в глуши»?       Слова о любви она слагает в стихах. Непременно высокопарные, кричащие о её чувствах на весь мир. Адресат уверен, он наисчастливейший человек на свете.       — Дышится прекрасно, — она улыбнулась, не давая понять, имела ли она ввиду отсутствие дышащих в шею искателей всякой крамолы, или речь шла о настоящем мгновении, воздух был пропитан лëгкой свежестью ранней осени, солнце ещё грело, но ветер уже нёс запах увядания, но всë же добавила, — Свежий воздух, берёзы, цензоров почти нет. Что может быть лучше?       И кто это сказал, что невместно такому уважаемому человеку якшаться с какой-то «ссыльной писакой»? Ну не отказываться ж, раз пригласили чаю откушать. Бесспорно, визиты главы третьего отделения к госпоже Пушкиной являются ничем иным, как рабочей необходимостью, носят исключительно деловой характер и проводятся единственно ради предупредительной беседы, которая, возможно, сопровождается совместным распитием чая. Не более того. В конце концов, когда ещë у вечнозанятого Александра Христофоровича Бенкендорфа будет возможность спокойно насладиться чаепитием на свежем воздухе? Да и безо всяких графьëв, барынь, сударынь и, не приведи Господи, их детей.       — Что ж, вы и тут находите способы заставить моих подчинённых хвататься за головы, — усмехнулся он. — Часом не приберегли пару эпиграмм на государя?       Ссылка не бесконечна. Он это знает и старается способствовать скорейшему еë окончанию. Однако одних лишь его усилий недостаточно. Он не знает, удержит ли она себя в руках, оказавшись на воле, не вычудит ли опять чего-нибудь эдакого, если даже здесь она не в силах это сделать. Хочется верить в (возможно) имеющиеся у неё крупицы благоразумия.       Поймать - можно, коль постараешься, зауздать - невозможно, сколько ни пытайся.       — А как же, Александр Христофорович, — кокетливо заметила Пушкина. — Впрочем, у меня и для вас пара строк припасена.       — Боюсь даже представить, каких, — рассмеялся он. — Видно, Александра Сергеевна, ваша муза не слишком страдает без светских салонов?       — Моя муза, как и я, умеет выживать, даже когда вокруг одни охранники и берёзы, — она вздохнула, но в её глазах плясал огонёк. Нарочито прокашлявшись, Александра, с деловито-сосредоточенным лицом, стараясь придать голосу толику суровости, начала декламировать, —              О, вы, строжайший часовой Державы,       Сродни сапсану, востроглазый,       Следите пристально за словом,       Как будто то ваш враг суровый!       Что тут, что там — везде сей глаз,       Что ищет вольности проказ…       Горделиво выпрямив спину, Пушкина с невероятной грацией и чопорностью взяла в руки чашку и сделала маленький глоток, который служил скорее цели артистичной, нежели настоящему утолению жажды. А после смерила его таким взглядом, что хоть падай в ноги. Не тем делом человек занимается, ой, не тем, с такими повадками да на светские рауты.       Её дерзость — не более чем слой лака на куда более сложном, противоречивом естестве. Она могла остроумно колоть, сыпать ядовитыми строками, как будто взмахивая шпагой, но там, куда не добираются лучи солнца, обнажала совсем иную себя. Ту, что прятала свои страхи и надежды под упрямством и насмешкой.       — Я погляжу, пребываете вы в прекрасном расположении духа, — мужчина свёл брови к переносице, — И ведь имеете наглость говорить мне всё это прямо в лицо, немыслимо!       — Думаете, в печать не пустят? — она взглянула на него совершенно невинным взглядом.       — А вы как думали? Более того, — он чуть подался вперёд, глаза его блеснули с хитрецой, и на мгновение позволил себе забыться, но быстро одёрнул себя, — Я к тому свою руку приложу.       Пьянящее медовой сладостью «Сашенька» рождается где-то в распробовании и перекатывании её имени то шёпотом, то гортанным рычанием, от чрез зубы свистящего ветром к мягко касающемуся с нёбом языку и до будто лопающегося пузырька на лёгком выдохе.       — Иного от вас и не стоило ожидать, — пролепетала та ему в ответ, театрально закатив глаза.       Коротко рассмеявшись, граф расслабленно прикрыл глаза, подставляя лицо под медленно ускользающие лучи солнца.       Насколько головная боль шефа жандармов бывает артачлива, настолько же она умеет быть пушистой и покладистой, справедливости ради.              — И сколько дней я буду удостоена чести принимать столь важную особу на этот раз? Нет-нет, вовсе не тороплю, напротив, даже понимаю: прекрасные виды, добродушные крестьяне... И никто не шумит, кроме вас да берёз. Однако имею некоторые опасения, вдруг, не выдержите вы стихов моих на завтрак, обед и ужин. А я ведь не перестану писать, Александр Христофорович. Так и знайте, буду писать, пока у меня есть чернила и бумага.       Сашенька губами проскальзывает по тыльной стороне ладони и подставляется под ласку, удовлетворённо прикрывая глаза, когда рука мягко треплет её по загривку, путаясь в извечно непослушных кудрях, ему кажется, ещё немного, и та в самом деле замурлычет. У неё тёплые губы, тёплое дыхание, тёплый взгляд и горящее сердце, чей пламень согрел его озябшую душу.       — А если вездесущие жандармы лишат вас и чернил, и бумаги?       — На берёзовой коре выцарапаю! — бросила она с вызовом.       — Нда-с, неисправимый вы человек, Александра Сергеевна, неисправимый и опасный, — он посерьёзнел. — Боюсь, сроки моего пребывания тут могут растянуться.       — Ах, ну разумеется, — с улыбкой ответила она. — И конечно же, причиной тому будет обыск в логове особо опасного преступника? А может допрос оного?       — Посмотрим, — шеф жандармов хитро глянул на собеседницу.       — А как же государева служба? А как же само Его Императорское Величество? Неужто вам охота попусту растрачивать своё драгоценнейшее время на всяких опальных поэтов?       — Милейшая, разве я здесь не по делу государственной важности? — Бенкендорф покачал головой с улыбкой, — Тщательный надзор за вашей деятельностью входит в задачи моей службы.       — Да, именно так я и думала.              Готов стремглав бросаться в эту патоку, ей даже манить не надо. Достаточно просто самого её существования. Ни у одного правителя не было и не будет беспредельной власти, подобной её всевластию над ним, глубинная природа которого сокрыта где-то между божественно возвышенным и низменно греховным. Чего она хочет, знает он очень хорошо. Но не представляет, коим образом в одном человеке сосуществуют столь противоречивые черты. Едва ли ему не нравится это.       Никто не решался прервать разыгрывающееся представление. Закат только-только розовел, и хоть чай подостыл, он ещё не закончился. И тем не менее, подступающая вечерняя свежесть явно не предрасполагала к продолжению сей дружеской встречи в открытой беседке, где преспокойно прогуливался ветерок.       Александр уже имел некоторые представления о продолжении сей театральной пьесы. Можно невзначай коснутся кончиками пальцев её ладони, а то и вовсе поднести сразу к губам, и та вздрогнет, выдав своё волнение. Пораздувают они угли, а там и глянет она на него из-под опущенных ресниц девичьи безгрешным взглядом, быть может даже винившись, «помилуйте, ваше благородие», что тут же отзывается там, где и без того всё напряжено. Он бы набросился прямо сейчас, но какой толк в торопливом набивании желудка? Можно неторопливо и плавно, можно дико и грубо, но так или иначе, вкушать надо вдумчиво, наслаждаясь каждым кусочком.       Госпожа Пушкина, будь хоть трижды неблагонадëжной, всë же девушка приличная, всякого рода панибратство да вольности не потерпит. Конечно, иначе быть не может. Посему она и поправляет сползшую шаль, плотнее укутываясь в неë.       — Взгляд у вас какой-то... — Александра призадумалась, подбирая нужное слово и глядя на мужчину с некоторой опаской, — Возбуждëнный... Вам мои стихи не понравились?       — От чего же? Очень даже понравились, что называется, не в бровь, а в глаз.       — Я ж от чистого сердца, Александр Христофорович, из самых праведных побуждений. Ну, право, ежели они вас столь расстроили, так скажите мне.       Какова артистка. Прямо хочется поверить этой бесконечно прекрасной милой особе. Александр Христофорович Бенкендорф, разумеется, подойдет к делу, как и подобает главе третьего отделения, с полной серьëзностью. И не дай Боже, Александра Сергеевна Пушкина решит, что плоды еë вольнодумства останутся безнаказанным.       Сашенька любит морошку, поцелуи в шею и гладить зверя против шерсти, дабы тут же будто приласкать просительным «Ну что вы, в самом деле, ваша светлость…». А то она не ведает, к чему приводят все «светлости», «благородия» и иже с ними...       Еле слышное на выдохе «шельма» улетает куда-то вслед за ветром, когда он резко сокращает и без того малое расстояние между ними.       И если создал её не Господь, то, верно, сам дьявол.