Пролог

Мы лжем лучше всего, когда лжем себе Когда Гермиона была маленькой, кто-то сказал ей, что лучший учитель это жизнь. Каждый усвоенный урок, каждый полученный тест останется выгравированным в ее сознании навечно. Это прозвучало загадочно для семилетней девочки, но почему-то застряло в ее памяти. Значение этих слов, как бы то ни было, она не понимала. До недавних пор. Если быть точнее, спустя одиннадцать лет. К восемнадцати годам жизнь ее научила многим незабываемым вещам: добро побеждает зло; все, что нужно знать, можно найти в книгах; не все является тем, чем кажется; что не убивает – делает сильнее; самое темное время всегда перед рассветом; а также – не все, кто приходит в твою жизнь, остаются в ней. Но это были не все уроки, которые она усвоила. Гермиона также поняла, что честность была предательской вещью. И по этой причине она перестала быть честной в течение следующих пяти лет. Ничего хорошего не случалось после правды. «Правда ранит», говорила ее мать, но она никогда не верила полностью – это было слишком зыбким, чтобы считаться безошибочно правдивым. И все же, в конце концов, ее мать была отчасти права – правда причиняла боль. Спустя годы оказалось, правда была ужасным напоминанием для Гермионы – по большому счету она была незначительна. Хорошо, правда ранила, но ложь… ложь могла убить. Ложь была словно невидимый вор в ночи. Она ждала идеального момента, чтобы наброситься и покарать за грехи. Казалось, что, вне зависимости от того, как бы далеко ни бежал лжец и как бы ни пытался скрыть последствия, ложь терпеливо ждала момента, чтобы выйти наружу. Обман заставляет обманщика непрерывно оглядываться, наполняет паранойей и тревогой. Даже если он считает себя в безопасности, это не является таковым. Гермиона расценивала себя умнее обычного лжеца, уклоняясь от поимки лучше самых лучших. Лишь только поэтому она гордилась собой. Гермиону описывали как честную и благородную, победительницей во всем хорошем. Но ее действия и решения последних пяти лет были метафорическим убийством ценностей и морали, вложенными в нее родителями. Но ее бесчестность не являлась единственной проблемой. Теперь, вернувшись, она была изнурена от этого спектакля. Было утомительно следить за тем, какую ложь она кому сказала. Гермиона не могла забыть правду: ее ложь была приятна чужим ушам, но жестока ее собственному сердцу. А ее сердце… Что ж, она уже не была уверена, что оно у нее осталось. Оно все еще билось внутри ее груди, перекачивало кровь, но оно было пустым, истощенным, даже возможно, уже не подлежащим починке. Ее сердце не могло чувствовать многого, только безнадежность, которая выросла из абсолютного уныния. Она не ощущала никакого раскаяния за то, что сделала, как и не нуждалась в последствиях и отголосков ее действий, потому, что она уже знала чем отплатила за ложь. Всем. Жизнью, которую она знала. И она не питала никаких иллюзий касаемо того, чтобы возвратить утраченное. Именно по этой причине у нее не было мотивации прекращать. В конце концов, лжецы не заботятся о мотивации или последствиях. Им было достаточно быстрого решения проблемы, которое давала ложь, а затем сразу уходили. Но Гермиона знала, что быстрые решения не длились долго, особенно в ее случае. Это ощущалось словно использование салфетки для очищения пролитого масла. Пять лет назад она собрала всю свою жизнь и ушла, потому что не смогла разобраться с последствиями. Но не было никакой необходимости дальше бежать. Сейчас, когда она вернулась, все, что она оставила были обманы, которыми она жила и дышала так долго. Иногда она чувствовала себя почти виноватой. Гермиона полагала, что обманщики не обладают такой вещью, как совесть, и была уверена, что ее собственная была давно утеряна. По иронии, ее обман ранил их не так сильно. Они жили счастливой, блаженной и несведущей жизнью, в которой ненавидели ее по уважительной причине. Она же, в свою очередь, была вынуждена нести это бремя в одиночестве. Они имела друг друга, а у нее… У нее не было никого. Но те обманы не были худшими. Нет, худшими были те, что она твердила самой себе. Нет, ее не беспокоило то, что в последнем месяце в Министерстве Гарри отказался от общения с ней, не говоря уже о том, чтобы признать ее существование. Она была в порядке с тем, что почти никто не заметил ее возвращение спустя более семи месяцев. Фотографии Джинни, Гарри и Рона не расстраивали ее тем, что ее заменили. А когда она думала о своих родителях, факт того, что они умерли, не помня о существовании дочери, не разбивал ее сердце. Нет. Совершенно точно нет. Ее даже не волновало, что она проведет свою жизнь в одиночестве в тюрьме, являвшееся ее собственным творением. Она была в полном порядке. Ложь. Ложь. Ложь. Было бесчисленное количество лжи, которые она себе говорила, и каждая болезненнее предыдущей. То, что она заставила себя думать, что она в порядке - вот, что требовало таланта. Что требовало даже больше навыков было говорить себе, что жизнь станет лучше после возвращения в Лондон. Это был довольно блестящий талант, который она приобрела на своем пути саморазрушения. Она лгала лучше всего, когда лгала самой себе. В нынешнее время это было столь же легко, что и дыхание. В любой день она могла солгать себе тысячу раз, пока игнорировала правду. Она умирала внутри.