Касание как клятва

Дождь бил по крыше, будто небо пыталось выговориться. В хижине было темно и тихо. Только пламя одной свечи дрожало, как и сердца двоих. Цвия сидела, закутавшись в шкуру с головой — будто тишина могла стать щитом. Волосы ещё хранили пар бани, а в груди, под этой шкурой, сердце стучало слишком громко. Дверь скрипнула, и вошёл он. Ульвар. Он не сказал ни слова. Просто закрыл за собой дверь, медленно подошёл и сел рядом. Не близко. Осторожно. Как будто она была хрупким созданием из льда, и одно неосторожное движение — йотун в нём — разобьёт всё. Запах его кожи, древесный, тёплый, сразу ударил в воспоминания — как они сражались плечом к плечу, как он таскал её на себе сквозь поле, залитое кровью, как держал, когда она дрожала от боли. — Ты боишься? — прошептала она, взглянув на него. Он покачал головой. — Нет… Я боюсь сделать что-то не так. И он действительно боялся. Потому что рядом с ней весь его гнев, сила, гордость — всё исчезало. Оставался только он — мальчик, который хотел быть достойным. Цвия потянулась и взяла его ладонь. — Просто будь рядом. Этого достаточно. Он прикоснулся. Медленно, с благоговейной нерешительностью. Пальцы провели по её щеке, будто читая молитву. Потом — к её руке, плечу. Он касался так, будто это было первое прикосновение в его жизни. — Я боюсь, что ты исчезнешь, если я коснусь в ответ, — сказала она едва слышно, словно каждое слово могло разбиться в воздухе. Он усмехнулся — грустно и искренне. — Я не исчезну. Это ведь ты, Цвия. Он поцеловал её не как в легендах — без грома, без молний, а как тот, кто слишком долго молчал, и наконец решился сказать самое главное — не голосом, а прикосновением. У неожиданного порыва не было никакого повода: Ульвар просто хотел почувствовать тепло чужой кожи. Сначала всё было напряжено до предела. Он склонился к ней так, будто даже воздух между ними был слишком громким, и касание могло всё испортить. Но губы нашли её — неуверенно, точно, почти осторожно. И она не отпрянула. Губы были тёплыми. Движение — коротким, но в этом коротком — всё, что сдерживалось месяцами. Поцелуй был тихим, тёплым, как шёпот. Без рывков, без ярости — только любовь, осторожная, трепетная, как весна после долгой зимы. Поцелуй пах не страстью, а страхом. И желанием удержать. Как клятва. Как будто этим движением он забирал её обратно из мира, где она почти исчезла. Всё внутри качнулось, будто Мидгард пошёл трещинами, будто под ногами — не земля, а руны, что вот-вот вспыхнут. И тогда он поцеловал сильнее. Глубже. Как будто пытался выдолбить из её тела место, где он мог бы остаться. Без слов. Без разрешений. Просто — быть. Отстранившись, он всё ещё чувствовал вкус её губ — солоноватый, как море, и что-то дикое внутри — уже не злость, но ещё не покой. Он чуть отстранился, вглядываясь в неё так, будто только что вернулся с битвы. А битва была — она. Цвия поправила плечо, выдохнула сквозь нос. — Ну ты и целуешься, берсерк. — А ты — будто хочешь вцепиться зубами, но сдерживаешься. — Может, и хочу. — Тогда попробуй. В следующий раз — без брони. — Следующего может не быть, — усмехнулась она. — Значит, этот был зря? Они замолчали. Он смотрел на её рот. Она — на его глаза. Дыхание ещё не успело выровняться. Никто не сделал шаг назад. Он резко повернулся, будто хотел уйти. Сделал пару шагов. Задумался. Остановился. Потом, не оборачиваясь: — Цвия? — Что? — голос был ровным, но где-то под кожей всё дрогнуло. — Постарайся не помереть к полудню. Если получится. Уголок её губ дрогнул — почти невидимо. Но он знал. Она улыбается. Для него. — Почему? Он повернул голову через плечо: — Мне будет скучно ругаться с другими.