Часть 1

Небольшой островок посреди бушующего моря. Будь волны посильнее, он бы как мимимум на половину ушëл под воду. Здесь на холодной твëрдой земле множество раз пронзëнный собственным трезубцем лежит Посейдон. Он никогда не думал, что сможет испытать столь сильную боль. Смертный настроен слишком серьëзно. Этому человеку уже нечего терять, потому он готов использовать любые методы для достижения своей цели. Любые. И он это делает. Он пойдëт до конца. Теперь бог морей отчëтливо это понимает. Перед ним будто совсем другой человек. И он не знает жалости. Спустя столько лет после их первой встречи, когда Посейдон сам пытался научить его, что безжалостность — милосердие к самому себе, человек, похоже, наконец усвоил урок. Вот только сам бог никогда не был в подобной ситуации. Ему никогда не приходилось просить пощады. Милости. До этого дня... Услышать свои же собственные слова, те, что он считал неоспоримой истиной, как приговор от смертного было последней каплей: — Разве не ты сам говорил, что безжалостность — милосердие к... — ...Хорошо!... пожалуйста... Посейдон сдаëтся. Он просит. Умоляет остановиться. Замирает, невольно снова напрягаясь всем телом в ожидании пронзительной боли. Но ничего не происходит. Одиссей опускает руки, готовые нанести следующий удар. Оглядывается по сторонам. Шторм стихает так же внезапно, как и начался, открывая путь домой. Одиссей небрежно бросает залитый брызгами золотой крови трезубец на землю. Тот звонко ударяется о камни. Грек, развернувшись, уходит прочь. Не оборачиваясь. Но через пару мгновений вдруг слышит позади слабый голос. — Нет... Король Итаки, до этого невозмутимо шедший к своему плоту, теперь оглядывается и с трудом замечает, что на раненной груди у Посейдона вместе с золотым ихором, показывается алое растекающееся пятно, а сам бог морей выглядит ещë более растерянно и напуганно. Очень уж непривычно видеть его таким. Грек замирает, непонимающе и удивлëнно рассматривая бога. — Подожди... это кровь? Человеческая? Посейдон, прижимая руку к кровоточащим ранам на груди и тяжело дыша, сдерживает стоны от боли и размазывает слëзы по лицу, пытаясь безуспешно стереть, спрятать их. Не хватало ещë, чтоб этот человек вмешивался. У бога и так сейчас проблем хоть отбавляй. Одна из них теперь — возможная скорая смерть... Верховный бог, что умрëт от рук смертного! Как же глупо! Но он что-нибудь придумает. Наверное... В любом случае, будет намного лучше, если этот наглый грек оставит его, наконец, в покое! Раны слишком сильно болят. Голова кружится. Тело становится непривычно слабым. Его сковывает страх. Впервые за много веков он чувствует такое бессилие. Теперь он с трудом проговаривает слова, хотя всë-равно пытается звучать хоть сколько-то грозно. — Не твоë дело! Проваливай в свою Итаку!... Он стонет от боли, стиснув зубы и зажмурив глаза. Почему так больно?!... Одиссей подходит к нему ближе. Тот испуганно пытается отодвинуться назад, не сдержав тихий вскрик боли. Король Итаки опускается рядом, наблюдая, как кровь, не переставая, течëт из ран, смешиваясь с золотым ихором и как тяжело вздымается грудь бога. — И что это такое? Что это значит? Одиссей кивает на текущую из ран ярко-красную жидкость и настороженно смотрит на Посейдона, ведь тот всë ещë мог представлять угрозу. Кто знает, что на что он сейчас способен. Но сейчас владыка морей тяжело и слабо дышит, уже не в силах сдерживать дрожь, но всë равно как-то находит силы отрезать в ответ. — Я же уже сказал — не твоë дело! Одиссей будто бы согласно кивает, опасно усмехнувшись в ответ. Нельзя было просто оставить это всë так. Посейдон снова может представлять опасность. Так, может, стоит последовать его совету и закончить дело? Король Итаки поднимается, отходит в сторону и подбирает трезубец с земли, наблюдая за реакцией бога. Оружие ярко сияет в его руках. Увидев настороженный взгляд Посейдона и чуть подумав, снова опускает его. Ему нужно кое-что проверить. Одну свою теорию. Грек достаëт небольшой кинжал, что ранее против бога был совершенно бесполезен, оборачивается и, сделав шаг навстречу, видит испуганный взгляд Посейдона. Бинго. Похоже, его догадки верны или близки к правде. С интересом наблюдая, Одиссей подходит ближе. Он продолжает с насмешкой. — Почему ты так смотришь, о, великий бог морей? Обычное оружие же не может причинить тебе вред, верно? Посейдон сглатывает, в глазах начинает мутнеть, а дышать всë тяжелее, но он ещë остаëтся в сознании. Если чувства его не обманывают, то в его венах теперь вовсе не ихор, а обычная человеческая кровь. Потому теперь он уязвим к человеческому оружию. Потому и кинжал в руке смертного теперь представляет большую опасность. Грек подходит ближе и приставляет холодное лезвие к его горлу. — Так ты будешь говорить? Бог морей невольно сглатывает, но молчит. Не хочет, да уже и не может ничего сказать. Теперь тяжело не только двигаться или говорить, но даже просто думать. Тело совершенно отказывается слушаться. Связь с реальностью всë слабее. Что происходит?... Неужели смерть застанет его так? Нет. Только не сейчас!... Но в глазах темнеет, силы покидают его и он теряет сознание. Грек в лëгкой растерянности осматривает бога, застыв в нерешительности. Затем он прижимает пальцы к его шее. Пульс совсем слабый. Неужели, он правда... умирает? И кто здесь хвалился, что богов нельзя убить? Человек невесело усмехнувшись, задумывается. Посейдон утопил его флот. Угрожал его семье. И пытался убить его. И теперь, каким-то образом, видимо, утратив своë бессмертие, умирает здесь перед ним на земле. На этом одиноком безжизненном островке посреди моря. С другой стороны, это Одиссею даже на руку. Можно быстрее и легче сейчас закончить с ним. Считайте, что безболезненно. Это можно считать милосердием. Посейдон уже не сможет оценить всю иронию этого. Он уже вряд ли очнëтся. Одиссей поднимается, опираясь на одно колено, заносит руки повыше, замахиваясь ножом над его неподвижным телом, и... замирает. Проходит секунда, две, пять... Наконец грек раздражëнно выдыхает, презрительно окинув взглядом бога и убрав кинжал в ножны. Он поднимается и уходит к своему плоту. Не оглядываясь. Одиссей уже добился того, чего хотел. Хватит с него. Хватит с Посейдона милосердия. Он всë равно уже не жилец. Скорее всего. Он не будет это проверять снова. Одиссей возвращается к своему импровизированному плавательному средству, поправляет парус, закрепляет мачту и несколько поломанных брëвен. Сильно же плот пострадал от шторма. Грек снова хмурится, сдерживая гневные ругательства в сторону уже слишком знакомого ему божества. Одиссей отвязывает трос от берега, готовясь отплыть... И ещë раз невольно оглядывается на Посейдона. Останавливается и как бы случайно задерживает взгляд. Чуть дольше, чем следовало бы. Вдруг он громко отчаянно и гневно стонет, почти кричит, подняв голову к небу. После шумно тяжело и раздражëнно вздыхает, не отводя взгляда от бездыханного тела на земле, и устало вслух спрашивает себя. — Что я делаю?... Одиссей привязывает трос к скале и возвращается к богу. Грек снова проверяет пульс. Он ещë слабее, чем был, но ещë есть. Посейдон потерял уже много крови, но ещë жив, значит серьëзных повреждений внутренних органов не должно быть. Одиссей уже видел подобные раны. Это выглядит очень плохо, но и с подобным люди выживали. А Посейдон — бог. Пускай сейчас уже не совсем, но этого должно хватить, чтобы тот мог продержаться ещё некоторое время. Грек, недолго подумав, рвëт часть своей одежды на длинные отрезки и, промыв водой, крепко перевязывает раны бога. По крайней мере, кровотечение остановлено, но потом нужно будет сделать более качественную перевязку и дезинфекцию ран. Сейчас пока нет такой возможности, но хоть что-то он сделал. Про себя грек думает «хорошо, что Посейдон без сознания — проблем куда меньше». Другой вопрос: зачем ему вообще эти новые проблемы? Этого он пока не знает. Одиссей осторожно перетаскивает его на плот и фиксирует у мачты верëвкой. Тот, на удивление, оказывается не таким уж тяжëлым. Лишь теперь он отчаливает от этого уже ненавистного им клочка земли и отправляется к родному острову. По пути Одиссей всë ещë думает и сомневается в правильности своего решения. Хотя сейчас это не так важно, ведь скоро он наконец будет дома. Правда придëтся сказать жене, что у них гости, если его «спутника» вообще можно так назвать. Но теперь ничто неважно, кроме того, что он будет дома.