🩹

Война продолжалась дольше, чем кто-либо мог себе представить. В конце концов, она уже не была битвой Ордена против Волан-де-Морта. Она вышла за рамки морали и убеждений, превратившись в грубое, безжалостное столкновение между теми, кто отчаянно хотел выжить, и теми, кто жаждал гибели ради самой гибели. Границы добра и зла стерлись до неузнаваемости. Когда почти пятьдесят лет назад Волан-де-Морт пал, раздавленный силой заклинания Гарри, война должна была закончиться. Но этого не произошло. Его последователи продолжили продвигать его идеи, превратив войну во что-то ещё более тёмное, более дикое, как будто его смерть пробудила в них самое худшее. Чтобы покончить с пожирателями, потребовались годы. Годы непрекращающегося кровопролития, жертв, которые казались слишком большими даже ради победы. Когда последний из ближайшего окружения Волан-де-Морта был повержен, тьма наконец сдалась — не из-за угрызений совести, а потому, что ей больше некем было воевать. Выжившие представители света поставили оставшихся пожирателей смерти перед выбором: Азкабан или могила. И всё же… после триумфа Ордена Феникса, быстрого возвращения к миру не последовало — только медленная, мучительная попытка восстановить утраченное. Хогвартс, когда-то бывший местом учебы и чудес, теперь превратился в военную крепость. Его высокие стены, восстановленные из руин после сражений, стали путеводной звездой стратегии и выживания. Тёмные коридоры из детских воспоминаний исчезли; этот замок принадлежал совершенно другому миру. Он стал цитаделью, бьющимся сердцем сопротивления света, его комнаты были заполнены запасами оружия, военными кабинетами и отчаянными мечтами, рассказываемыми друг другу шёпотом, мечтами, которым больше не было места в новом мире. Старые комнаты отдыха были переделаны в жилые помещения для членов Ордена, которым некуда было идти. Гермиона и её сын прожили в башне Когтеврана десять лет. Вот почему, по мнению Гермионы, замок Хогвартс всё ещё был чем-то большим, чем просто крепостью. Это была надежда — надежда настолько яркая, настолько ослепляющая, что иногда ей было невыносимо в ней признаваться. Потому что надежда не только вдохновляла, но и требовала. Требовала от неё продолжения. Продолжения восстановления. Продолжения похорон горя и призраков, терзавших её. Они не просто выжили, они выстояли. Она не знала, что ей и Скорпиусу делать дальше. Возможно, она приняла бы предложение Минервы унаследовать замок и проследить за ходом восстановления его в качестве образовательного учреждения. Теоретически, Скорпиус и Джеймс, старший сын Гарри, должны были поступить в школу осенью.  Сейчас Гермиона стояла на каменном выступе и смотрела вперёд. Раньше двумя этажами выше находилось крыло защиты от тёмных искусств. Ветер трепал её волосы, а взгляд ведьмы устремился вдаль, на землю, изуродованную следами войны. И всё же там была жизнь. Гермиона смотрела, как её сын летает на своей метле, а его смех разносился по всей территории, словно воспоминание о лучших днях. Его друзья сновали вокруг него во время игры в квиддич, их недовольные и радостные крики наполняли воздух волшебством, которое не могло воспроизвести никакое заклинание. На мгновение Гермиона позволила себе просто наблюдать, и в груди у неё защемило от чего-то похожего на радость, но ею не являющееся. Мир выжил. Они выжили. Но когда ведьма закрыла глаза, она могла  видеть только темноту — и мужчину, которого она ждала, теперь точно зная, что больше никогда его не увидит. Прошло два месяца с тех пор, как она стояла рядом с Гарри в опустошённом Большом зале, стены которого были восстановлены из фрагментов цветного стекла, мерцавших, как воспоминания. Каждая панель рассказывала свою историю: о магии, которая основала Хогвартс, о чарах, сотканных для защиты тех, кто искал убежища, о стойкости тысячелетней истории замка. Но теперь разбитое войной стекло, казалось, рассказывало новую историю — тихую историю выживания, историю о собранных воедино жизнях, некогда разбитых разрушениями. Взгляд Гермионы упал на Гарри и Джинни, находящихся на лужайке около поля для квиддича. Они шли рука об руку, покачивая на руках свою младшую дочь. Луна шла в нескольких шагах позади, сияя от тихого предвкушения появления второго ребенка. Гермиона слабо улыбнулась. Она была счастлива за них, за семьи, которые они восстановили после стольких разрушений. Но счастье — сложная штука. Оно могло сосуществовать с горем, и именно так зачастую и происходило. Гермиона чувствовала, как тяжесть тех, кого они потеряли, бетонной плитой придавливает её радость: её родители, Рон, его родители, Фред и Джордж, Невилл, Блейз, Драко. Лёгкий ветерок, предвещавший приход весны, заставил Гермиону поежиться под шалью. Это была необычная шаль; её нити несли в себе обещания, печаль и бесчисленные бессонные ночи, в течение которых она пальцами превращала старый свитер Драко во что-то новое. Дело было не в практичности. Это был ритуал — один стежок за другим, обратный отсчет до того дня, когда Гермиона поверит, что он вернется домой. Она бесчисленное количество раз сшивала и расшивала шаль, чтобы убедиться, что она не будет закончена, пока Драко не вернется к ней. Теперь, когда шаль всё же была связана, то тяжестью висела на женских плечах. Гермиона ненавидела это напоминание. И всё же она носила её как единственное, что у неё осталось от Драко. Она прикрепила к нему брошь, которую Джинни нашла на его теле и забрала с поля боя до того, как пожары поглотили то, что осталось. В конце концов, Драко принял заклинание вместо Джинни. Её пальцы задержались на застежке, как будто это могло помочь ей собраться с силами. Гермиона вернулась в замок в полном одиночестве, за долгие годы превратившимся в её близкого друга. Направляясь к своим покоям, ведьма думала о Дафне, ожидающей в больничном крыле родов. Она вскоре должна была родить маленького мальчика, с которым Блейзу никогда не представится шанса познакомиться. Тео и Панси с новорожденными близнецами, наверное, там же, рядом с Дафной. Гермиона заколебалась, думая о том, чтобы навестить друзей, которые стали ей семьей, но решила, что у неё будет немного времени позже. Казалось, всё, что у неё было сейчас — время. Призрак следовал за ней по коридорам, теперь он был ближе, чем в Хогсмиде, когда она впервые увидела его среди деревенских развалин. Призрак был одет в изодранную черную мантию с капюшоном, который скрывал его лицо. Это могло бы быть предзнаменованием смерти, если бы Гермиона не была так уверена, что это был её муж. Это был призрак Драко, Гермиона прекрасно это знала, хотя никогда не видела никаких доказательств этого. Она знала, что горе может многое сделать с людьми. Луне потребовались годы, чтобы оправиться от смерти Невилла. Жена Северуса тоже так и не оправилась. Гермиона просто не думала, что видеть привидения — нормально. Но если бы это было всё, что она могла получить от Драко, она бы приняла это, несмотря на безумие. Призрак исчез, когда Гермиона прошла круг по винтовой лестнице, ведущей наверх, как это обычно бывало, когда она продвигалась дальше в глубь замка. Старинная винтовая лестница была одной из немногих оригинальных особенностей замка, не затронутых войной или реконструкцией, — напоминание о том, что было, когда многое ещё не произошло. Гуляющие дети выделялись яркими пятнами на фоне пейзажа поздней зимы, их смех доносился до слуха Гермионы пением птиц на ветру. Взгляд шатенки упал на Скорпиуса, ныряющего за квоффлом, и на мгновение у неё в груди все сжалось от иррационального страха, что он может упасть. Затем она чуть не рассмеялась над собственным ужасом. Чтоб бы случилось, если бы его безопасность зависела только от пропущенного шага? Падение с метлы, от которого у него на мгновение перехватило бы дыхание, но не случилось бы ничего критического, усвоил бы он урок? Каково было бы жить, не опасаясь, что его призрак проскальзывает мимо дверей, а его имя занесут в список погибших? Не ограничивать себя в еде, не прикидывать, чем пожертвовать в отчаянной авантюре ради великой цели? Тяжесть каждого решения, которое Гермиона когда-либо принимала на протяжении всей войны, всё ещё давила на ведьму даже спустя годы. Один шаг назад —- два шага вперед. Всегда и всё ради всеобщего блага. Ради всеобщего блага… Теперь Гермиона ненавидела эту фразу, хотя и знала, что будет произносить её снова и снова, пока ей нужно будет делать выбор. Вернутся ли они когда-нибудь к довоенной жизни? Нет. Жизнь до войны была реликвией, слишком хрупкой, чтобы вернуть её, и слишком ценной, чтобы не жаждать вернуть её. Когда Гермиона добралась до своей спальни, она увидела призрака вновь. Он стоял в конце коридора, скрытый в тени и неподвижный; его капюшон, как всегда, был низко надвинут на лицо. У Гермионы перехватило дыхание не то от тоски, не то от смирения. Она подумала, не поддаться ли ей иллюзии — хотя бы раз — увидеть его снова, не шагнуть ли вперед и не снять ли с него капюшон, чтобы увидеть, что стало с её мужем после столь долгого отсутствия. Но она не смогла. Она бы не стала. Видеть Драко, сталкиваться лицом к лицу с реальностью его смерти несмотря на всё, что они пережили вместе, было слишком. И всё же призрак преследовал её. Её комната почти не изменилась с тех пор, как Драко видел её в последний раз. Книжные полки были заставлены высокими стеллажами, письменный стол — завален пергаментами, на которых записаны не до конца оформленные мысли.  Но на стене висела единственная фотография Драко, которая была у Гермионы. Смотреть на неё было мучительно больно в течение десяти лет, но теперь Гермионе нравилось, что их первый танец был запечатлён на камеру.  Когда Драко призвали на фронт, они были женаты всего шесть мимолетных недель. За шесть недель до этого его отправили к пожирателям смерти в качестве шпиона. Позже Гермиона услышала истории о солдатах, которых он приносил в жертву, о заклинаниях, которые он произносил, о том, как он отдал приказ казнить Блейза всего за несколько недель до того, как война подошла к концу. Он был создан для роли, которая была нужна его отцу, — жестокого воина. Но, тем не менее, Драко оставался верен Ордену, и информация передавалась через трансфигурированные кормушки для птиц, расставленные по краям территории Хогвартса. Гермиона цеплялась за эти факты, особенно теперь, после его смерти. Пальцы Гермионы крепче сжали подоконник. Она по-прежнему не жалела о том, что вонзила свой кинжал в сердце Люциуса Малфоя — человека, который поставил перед своим сыном ультиматум: либо Блейз умрёт долгой и мучительной смертью, либо быстро, но от рук Драко. Он предпочёл второе.  Это было бесчеловечно — то, как Люциус захлебнулся собственной кровью. И всё произошло слишком быстро для человека, приведшего к смерти стольких людей, человека, чья палочка предала забвению бесчисленное количество жертв. Но Гермиона находила утешение в осознании того, что Люциус будет вечность гореть в аду — гореть из-за всех ужасов, которые он совершил.  Взгляд ведьмы вновь переместился на призрака, который теперь маячил где-то на краю её поля зрения. Он всегда был здесь. Всегда ждал так же, как она сама всегда ждала. Он двигался как тень, колеблясь на краю комнаты, словно боясь, что она может повернуться и прогнать его каким-нибудь заклинанием. — Я скучаю по тебе, — прошептала она, не отрывая глаз от мерцающих вод Чёрного озера. Призрак не ответил. Никогда не отвечал. Гермиона чувствовала его присутствие в дверном проеме, его тихую призрачную тяжесть, которая давила на её чувства. Каждый раз, когда он, казалось, был готов выйти на свет, показать себя, он исчезал. У ведьмы не было причин думать, что в этот раз всё будет иначе. И всё же... это было самое серьёзное, на что он когда-либо отваживался в замке. Возможно, она сходила с ума. Как глупо было верить, что призрак Драко вернулся с поля боя, чтобы преследовать её через шесть месяцев после его смерти. Это было невозможно. Но разве не было так же глупо верить, что он этого не сделает? — Гермиона, — услышала она голос.  У неё перехватило дыхание. Это не был шепот воспоминаний, это не было плодом её воображения. Этот голос был реальным. Ведьма повернулась на него с палочкой в руке, с непреклонной точностью указывая на фигуру, стоящую в дверном проеме. Это был не призрак. Это был мужчина. Её сердце сжалось. Возможно, он прибыл с какой-то мстительной миссией, посланный закончить то, что не удалось войне. Или, возможно, это была сама Смерть, пришедшая поприветствовать Гермиону после долгих лет молитв о пощаде её друзей и мужа. — Я была верна, — произнесла Гермиона, словно исповедуясь своему палачу. Её голос дрожал. — Я была верна своему мужу. Верна Драко. Пожалуйста, пусть это станет известно. Пусть кто-нибудь скажет моему сыну.… пусть кто-нибудь скажет ему, что я любила его. Что он добрый и воспитанный и что его следует оставить на попечение…  — Нет, — резко и отчаянно перебил беспокойный монолог Гермионы мужчина. Гермиона замерла. Это слово сразило её, будто физический удар.  — Нет, — повторил призрак, на этот раз значительно мягче. Воздух сгустился от чего-то, чему ведьма не могла дать названия — надежды, ужаса, неверия. У неё перехватило дыхание. Слова протеста и мольбы, которые она собиралась произнести, замерли, не успев сформироваться. Мужчина опустил капюшон. — Гермиона, — сказал он. Его голос дрогнул под тяжестью её имени. — Я здесь не для того, чтобы убивать тебя. — Я умерла, — прошептала ведьма, слёзы текли безудержно, когда она смотрела на своего мужа, застывшего на месте, хотя каждый её нерв требовал движения. Сделав шаг в комнату, Драко Малфой стоял там, твердый в своих намерениях и совершенно невозмутимый. Гермиона покачала головой, понимая, что лучше не верить, но всё равно чувствуя притяжение. Если она была мертва, было ли это её наказанием или наградой? — Нет, — сказал он. Это был Драко, хотя мужчина, стоявший перед ней, выглядел совсем не таким, каким Гермиона видела его в последний раз много лет назад. Его волосы, когда-то светлые и густые, отросли и потемнели, как будто со смертью Люциуса Малфоя гены Блэков наконец-то взяли вверх. Годы лишений избороздили его лицо морщинами, что резко контрастировало с романтической мягкостью, которая когда-то была в его взгляде. Казалось, время закалило его, превратив в нечто, выкованное из боли. — Но ведь ты мертв, — повторила Гермиона, и слова дрожью слетели с ее губ, когда она невольно сделала шаг вперед. Она не могла сказать, какая часть её была под контролем — та, что отчаянно хотела удержать его, даже если это был жестокий трюк, или та, что была готова взорваться, если раскроется его ложь. — Я выжил, — сказал он. Слова были простыми, но в его тоне чувствовалась тяжесть всех кошмаров, которые преследовали Драко в Хогвартсе. — Это невозможно, — прошептала Гермиона, вцепившись в спинку стула, как будто это было единственное, что могло удержать её на ногах. — Это правда я, — тихо сказал Драко, проходя вглубь комнаты. — Ты мёртв, — повторила Гермиона срывающимся голосом, борясь с нахлынувшими эмоциями, грозившими захлестнуть её с головой. — Они сказали мне… Джинни и Тео… Они сказали мне, что тебя больше нет. — Я знаю, — ответил мужчина, и в его голосе отразилась вся сила её горя. — Я думал, что был. Но… там была ведьма. Она нашла меня и вытащила с поля боя после того, как Орден отступил. Драко замолчал, с трудом подбирая слова.  — Я пришёл сюда, пешком, как только смог. Гермиона окинула мужчину взглядом, отмечая едва заметные шрамы, пересекающие его кожу, линии, нанесенные войной, и мили, которые он прошёл, чтобы добраться до неё. Его фигура окрепла, но не как у юноши, а как у человека, который вынес долгие месяцы выживания. Его нижнюю губу пересекал тонкий шрам, и всё же это был, без сомнения, он. Это был её Драко. И он вернулся домой. С её губ слетел всхлип, и Гермиона поднесла руку ко рту. Она сократила расстояние между ними, её пальцы замерли у лица Драко, боясь, что прикосновение к нему может разрушить эту хрупкую реальность. — Это действительно ты, — прошептала она. — Это я, — голос мужчины тоже начал дрожать. Затем, после десяти лет тоски, боли и разлуки, Драко поцеловал её. Мир словно выдохнул, и в этот момент время застыло. Существовали только муж и жена, сплетенные в клубок эмоций, отчаянно тянущие друг к другу руки, не желая отпускать. — Как... как ты здесь оказался? — Гермиона прерывисто дышала, а её только что колотящееся сердце болезненно сжалось. — Всё это время думал только о тебе и нашем сыне, — прохрипел Драко. — Скорпиус, — прошептала ведьма срывающимся голосом. Когда Драко покинул её, она была всего на четвёртом месяце беременности. У неё так и не было возможности сказать мужу, что она выбрала то имя, которое больше всего нравилось ему. У Гермионы никогда не было возможности сказать, что именно Драко выбрал имя из сыну, а мальчик носил это имя с гордостью. Его плечи опустились, а лоб прижался к её лбу. Гермиона собралась с духом. Она будет его силой, его якорем. До конца своих дней Гермиона будет со своим мужем. — Только мысль о том, что я вернусь к вам двоим, оставшимся в одиночестве, помогла мне выжить, — произнёс мужчина.  — Спасибо богам за это, — прошептала Гермиона, притягивая его ближе. — Гермиона, — сказал Драко, и его дрожащая рука коснулась её щеки. Нежность в его прикосновении боролась с резкостью в тоне. — Я должен тебя кое о чем предупредить. Её сердце сжалось, готовясь к страшному удару.  — Что такое? — спросила она. Она подумала о другой женщине, возможно, даже о другой семье. Что бы это ни было, они потеснятся. Его другим детям, если они будут, все будут рады. Пока Драко будет рядом. Пока он не отпускает её. Мужчина заколебался, отодвигаясь, чтобы заглянуть ей в глаза. Он крепче сжал её руки, как будто боялся, что она может исчезнуть. — На этой войне я совершал поступки, которые будут преследовать меня до конца жизни. Я всё ещё могу быть наказан за них.  — Мы все были наказаны, — быстро отмахнулась Гермиона. — Я убивал. Я приказывал убить… — Это была война. Ты сделал всё, что нужно, чтобы сохранить свое прикрытие, — твёрдо возразила ведьма. Драко убрал руку, отступая, как мужчина, пытающийся оградить её от правды.  — Я нарушил наши брачные обеты, — тихо сказал он, и стыд заставил его опустить глаза ещё ниже. — Я... я спал с другими женщинами. — И все же ты вернулся ко мне, — сказала Гермиона ровным, непоколебимым голосом. — У тебя есть ещё один ребенок? — Нет, — ответил Драко, и в его голосе послышалась невёселая усмешка. — Тогда что же такого непростительного ты совершил, что я должна отвернуться от тебя?  Но ответа не последовало. Гермиона вздохнула с терпением женщины, которая ждала десять лет.  — Если тебе уже нужно идти, то сперва выпей со мной, — сказала она ровным голосом, несмотря на бурю, бушевавшую в её душе. Она бросила взгляд на каминную полку в поисках серебряного кубка, на который почти не смотрела последние годы. Это был подарок Люциуса — жестокое напоминание о его ярости по поводу их брака и её предполагаемой недостойности. Она хранила его как символ неповиновения, а теперь — как свою последнюю линию обороны. — Принеси мне кубок, — попросила Гермиона, указывая на предмет. — Мы выпьем за воссоединение. Драко проследил за её жестом. Он шагнул вперед, его глаза превратились в щели, когда он увидел кубок. Он потянулся за ним, на его лице отразилось сомнение. Гермиона с трудом сглотнула. Это было испытанием на прочность, но это был единственный способ убедить его в том, что он достоин этого. Она протянула руку.  — У меня есть эльфийское вино, — сказала ведьма, призывая бутылку движением запястья. Драко заколебался, нахмурив брови, словно озадаченный её настойчивостью. Он протянул ей кубок, хотя его замешательство не прошло. Она верила, что он вспомнит. А если нет, то она встретит свой конец с разбитым сердцем, которое в любом случае постигло бы её. Гермиона налила вина, её движения были неторопливыми, глаза не отрывались от его глаз. Прости меня, подумала она, мысленно обратившись к Скорпиусу. — За нас, — произнесла она дрожащим голосом. А затем, более спокойным, интимным тоном, добавила цитату в качестве последней клятвы своему мужу. — Ты — часть моего существования, часть меня самой. Она высоко подняла чашку с эльфийским вином, сердце её быстро колотилось. Наконец раздался его голос, мягкий и неуверенный, извлекающий слова из глубин памяти.  — Ты был в каждой строчке, которую я читала с тех пор, как впервые попала сюда, грубый простой мальчишка, чье бедное сердце ты ранил уже тогда. Гермиона вздохнула с облегчением. Однажды она сделала… — Ты заставила меня прочесть ”Большие надежды", — заметил Драко, и уголки его губ тронула слабая улыбка. — В нашу первую брачную ночь ты протянула мне книгу и сказала, что Пип напоминает тебе меня. Всегда пыталась доказать, что я не такой, каким меня считали другие. Взгляд Малфоя смягчился, наполнившись чем-то похожим на удивление и боль.  — Мы пили вино из этого кубка. Это свадебный подарок моего отца. — Ты выпила первой, — продолжил он ровным, но печальным голосом, когда его рука выхватила чашу из её рук. — И яд чуть не убил тебя. Северусу потребовалось три дня, чтобы спасти тебя. Её руки дрожали, когда она смотрела, как он бросает чашу с ядом, вино и всё остальное в незажженный камин.  — Только мой муж знал об этом. — Я не твой муж. Я… Я чудовище, — сказал он, протестующе качая головой. — Тогда почему ты здесь? — спросила Гермиона, и в её голосе зазвучала боль, которую она скрывала долгие годы. — Если ты не мой муж, почему ты вернулся? Почему избавил меня от яда? Почему дал мне этот проблеск надежды только для того, чтобы лишить её?  Она с силой прижала руку к груди, словно пытаясь сдержать агонию, грозившую разорвать её на части.  — Это сердце любило только тебя, Драко. Если ты сейчас уйдешь, вырви его из моей груди и дай мне умереть. — Гермиона... — Драко вздрогнул. — Сделай это! — крикнула она срывающимся голосом. — У меня не будет жизни, если ты будешь ходить по этой земле и не будешь со мной. Ты думаешь, я настолько наивна, что не знала, что ты сделал? Когда мы услышали, что ты поднялся по служебной лестнице, встав рядом со своим отцом, думаешь, я не понимала, чего тебе это стоило? — Каждое утро я просыпалась одна в нашей постели… в нашей постели… зная, что ты тоже проснешься один. Может быть, у тебя была другая женщина, а может, и нет, но в глубине души я знала, что пока ты можешь ходить, пока ты можешь дышать, ты будешь возвращаться ко мне, — её голос дрогнул, и поток разбитого сердца вырвался наружу. — И когда мне сказали, что ты мертв... — Гермиона запнулась, её дыхание сбилось, ярость и печаль превратились во что-то невыносимое. — Я знала, — продолжила она, теперь уже тише, — что в этом сердце всё равно будет надежда. Что по эту сторону вечности или по ту, мы будем вместе. Если ты сейчас заберёшь у меня совместную вечность, Драко, пожалуйста, вырви сердце у меня из груди. Потому что оно предало меня.  Он покачал головой.  — Как ты можешь любить меня, зная, что я сделал? Гермиона шагнула ближе, игнорируя пространство, которое он пытался создать между ними. Драко поднял руку, как будто хотел остановить её, но ведьма уверенно отмахнулась от неё. — Мне все равно, — сказала она решительным голосом. — Мне все равно, что ты сделал. Сейчас важно то, что произойдет дальше. Убей меня, сделай сиротой нашего сына… или раздевайся. Драко замер.  — Что?.. Гермиона потянулась к застежке своей шали и уверенными пальцами расстегнула её. Вязаная ткань ручной работы соскользнула на пол, лужицей растекаясь у её ног, а Драко мог только наблюдать.  — Раздевайся или убей меня, — повторила она. — Если ты остаешься, если мы собираемся оставить это в прошлом, тогда раздевайся, потому что прошло десять лет с тех пор, как я занималась с тобой любовью в последний раз. А это на десять лет дольше, чем нужно. — Гермиона, — выдохнул мужчина, и слабая улыбка пробилась сквозь его мучения. И тогда она увидела это: надежду. — Ты дурак, — тихо заметила ведьма, подходя ближе, — если думаешь, что война, время или расстояние могут когда-нибудь помешать мне любить тебя. Если тебе нужно прощение, ты его получишь. Если тебе нужно время, я дам тебе его — прямо здесь, рядом с тобой. Но если ты попросишь меня отпустить тебя? Прожить остаток жизни без тебя теперь, когда я знаю, что ты жив? Это уже слишком. Она наблюдала, как рушатся последние его укрепления. Драко сбросил плащ и взмахом волшебной палочки отправил его в огонь. Пламя поглотило его за считанные секунды. — Видишь? — сказала Гермиона, кивая на палочку, которую он все еще сжимал в руке. — Она по-прежнему принадлежит тебе.  — И я по-прежнему твой муж, — сказал он, как будто эти слова были откровением. — Ты по-прежнему мой муж, — подтвердила она.  — Повтори ещё раз. Гермиона нахмурилась, не уверенная, какую часть её тирады мужчина хотел услышать снова. Затем она увидела мольбу в его глазах и поняла.  — Я люблю тебя, Драко. — Я люблю тебя, душа моя, — сказал он, заключая её в объятия. Их первый поцелуй был пробным, осторожным подтверждением того, что всё это было по-настоящему, что они нашли дорогу друг к другу. Но второй поцелуй, настойчивый и страстный, рассказал историю о десяти годах, проведенных в пустых постелях, о бессонных ночах, полных воспоминаний друг о друге. Драко сбросил с себя одежду и взмахом палочки запер дверь. — Осторожно, — пробормотал он между поцелуями, касаясь губами её губ. — Раны, которые я получил… они могли сделать меня... — Это не проблема, — сказала она, запустив руку ему в брюки и обнаружив, что он уже твёрдый и жаждущий её. Они наполнили комнату десятилетним томлением, неослабевающим потоком стонов, вздохов и обещаний, которые Гермиона поклялась выполнять до конца своих дней. На этот раз не было ни войны, ни надвигающейся тьмы. Только они и хрупкий, прекрасный остаток того, что они решили построить вместе. Позже, когда они лежали, вплетенные друг в друга, в постели, Гермиона тихо плакала. — А какой он? — спросил Драко, и в его голосе прозвучала смесь удивления и трепета. — Наш сын. Гермиона улыбнулась сквозь слезы.  — Он нежный и добрый, но у него сердце воина. Ты увидишь в нём… свою гордость и мою решимость. Он проверит тебя. И он гордится тобой, — начала рассказывать ведьма, и её голос дрогнул, когда она представила, как их сын встречает своего героя. — Мне нужно встретиться с ним, — заявил Драко. В его глазах появился новый огонек, решимость, которую она не видела уже много лет. Он уже не был тем мужчиной, который ушел, так же как и она не была той женщиной, которая ждала. Но вот они снова нашли друг друга. — Пока нет, — сказала Гермиона тихим, но твёрдым голосом. — Я нуждаюсь в том, чтобы ты был рядом.  — Я буду рядом навсегда, если ты сама хочешь видеть меня рядом, — пообещал Драко, притягивая её ближе. — Ты — часть моего существования. — И ты — часть меня самой, — прошептала она. Мир снаружи мог подождать. Пока они были вместе. Они лежали, переплетя руки и ноги, и тяжесть прошлого рассеялась, как туман, сгоревший на рассвете. Снаружи ветер шелестел в кронах деревьев, принося с собой мягкий шелест новых начинаний. Впервые за десять лет Драко позволил себе помечтать — об их сыне, о семейных ужинах и смехе, о днях, когда он больше не будет постоянно оглядываться. Пальцы Гермионы выводили невидимые узоры на его покрытой шрамами коже, а огонь в камине тихо потрескивал, и его тепло окутывало их, словно обещание жизни, которая ждала впереди. Впереди будут испытания — мосты, которые нужно срастить, раны, которые нужно залечить, — но они встретят их вместе. Битвы, в которых они сражались бы сейчас, были бы не против войны или тьмы, а за любовь, за семью, за такое будущее, которое стоит восстанавливать по кирпичику. Драко поцеловал Гермиону, медленно и благоговейно, словно запечатлевая этот момент на бумаге. Когда они отодвинулись друг от друга, отблеск огня в камине уловил нежность в выражении его лица — спокойную решимость человека, готового изменить свою жизнь. — Завтра, — сказала ведьма тихим, но уверенным голосом, — мы снова встретимся со всем миром лицом к лицу. Драко кивнул, переплетая их пальцы.  — Но сегодня мы отдохнем. Вместе. Они так и остались лежать, переплетённые вместе, спокойные и умиротворённые. Темнота снаружи начала рассеиваться, уступая место бледному рассветному свету, проникающему в окно. Комната окрасилась в золотистые тона, шепча о втором шансе и ещё не предначертанном будущем. И вот, когда мир ждал их прямо за горизонтом, они выбрали надежду — смутную, хрупкую, прекрасную надежду. Для себя. Для своего сына. Для всего, что ждало их впереди. Путешествие домой закончилось. Остальная часть их истории только начиналась.