Эпилог.

За окнами его кабинета, расположенного на самом верху Министерства магии, наступал поздний вечер. Он сидел в этом кресле, ставшем за годы правления чугунным троном. Когда-то этот кабинет был его великой, сокровенной целью, вершиной, к которой он стремился всю свою проклятую жизнь. Том Реддл победил. Он, бывший сирота и слизеринец, которого в Хогвартсе презирали, стал героем в глазах всего волшебного мира, тем, кто лично добил Темного Лорда, пока Поттер валялся в обмороке (официальная версия, конечно). Он смог стать Министром магии. Слава, власть, уважение, абсолютный контроль — все его юношеские и дьявольские планы воплотились в быль. Но цена оказалась слишком велика. Том Реддл сидел, нет, закопался в кресле, заваленный пергаментами и отчетами, чьи заголовки кричали о проблемах, которые теперь были его проблемами. Он резко поднял голову, и тусклый свет лампы безжалостно обнажил правду. Где тот безупречный, вечно юный Том Реддл, чьей красоте завидовали даже в сказках? Теперь перед зеркалом (которое он давно приказал убрать, к черту) стоял мужчина, которому ещё и тридцати нет, но выглядел он на все пятьдесят, и эти годы были изношены не работой, а мучительной, нескончаемой тревогой. Его лицо осунулось, острые скулы выпирали, а кожа приобрела болезненно-желтый, пергаментный оттенок, словно он сам стал экспонатом в музее ушедшей эпохи. Глаза, эти когда-то хищные, опасные турмалины, теперь были обведены тяжелыми синяками, в них жила лишь призрачная усталость. Том Реддл за эти десять лет стал выглядеть хуже, чем любой узник Азкабана. Победить Темного Лорда было легко; жить в мире, который она создала для него, оказалось невыносимо. Дверь распахнулась без стука, и Гермиона Грейнджер, единственная, кто позволял себе подобное, вошла с подносом. — Ригель, ты не спал трое суток. Прекращай гробить себя! Это никак не поможет вернуть Джинни, только убьёт тебя окончательно. — Это успокаивает меня, Грейнджер. Отчёты отвлекают от мыслей о том, что я должен был сам оказаться на её месте. — Я тоже волнуюсь о ней, но это не повод травить себя! — Ты же знаешь, Рон... — Что Рон? — оборвал её Том, его голос стал низким и опасным. — Он утешился работой в Аврорате, Поттер — проповедями о мире, а ты — бессмысленными проектами реформ. — Ты ничего не понимаешь! — прошипел Том, вставая из кресла и резко отталкивая стопку пергаментов, которые разлетелись по столу. Его глаза горели яростью и отчаянием. — Ты хотя бы знаешь, как меня сводит с ума мысль, что Джинни не приходит в себя?! Я знаю, что она жива, чувствую это, но, мордред, ни один ритуал, заклинание и зелье не могут разбудить её! — Он сжимал кулаки, пока напряжение не стало болезненным. — А колдомедики лишь разводят руками, сравнивая её состояние с поцелуем дементора! Я не гнушался тёмной магией, Гермиона, ничем! Но и она бессильна! А я... я не могу её отпустить! Том отвернулся, его плечи дрожали от подавляемого гнева. Он прошёлся по комнате, медленно, словно искал ответ на вопрос, который не мог найти. Затем он остановился у окна, глядя на тёмное небо, и его голос стал тише. — Я не могу её отпустить, — повторил он, не оборачиваясь, и в его голосе слышалась болезненная, почти маниакальная решимость. Гермиона поставила поднос на стол с легким стуком, её губы сжались в тонкую линию. Она скрестила руки на груди и шагнула ближе, пытаясь поймать его взгляд. — Я понимаю, и мы найдём этому решение, — произнесла она, голос её был полон решимости и мягкости. — Но ты не живёшь! Разве она хотела бы этого? — Гермиона наклонила голову, смотря ему в глаза, и её голос стал более настойчивым. — Том, не будь идиотом. Не ради этого она жертвовала собой! Ты держишь мир, который она для тебя отвоевала, но сам заперся в этом аду. — Не пытайся читать мне проповеди, Грейнджер. И не пытайся быть ею. — Я и не пытаюсь. Я просто... — Да? Посмотри на себя, ты именно это и делаешь. Прекрати брать на себя её роли, тебе не идёт. Она была единственной, кому это шло. — Ригель, ты сходишь с ума! Такой ты никогда не сможешь спасти её. Стакан со звоном разбился о закрывшуюся дверь, когда Гермиона вышла. Том зарылся пальцами в волосы, до боли оттягивая их. Он знал, что Грейнджер права, но, Мерлин, он не знал, что ему делать. Впервые за долгое время он снова ощущал эту удушающую, отвратительную беспомощность. Это то, чего ты хотела, Джинни? Я имею всё, чего хотел, но ты всё это обернула пеплом! Ничто больше не радует, ничто не имеет смысла, только ты... Том резко встал из своего кресла. С кабинета наваждение, с Министерства прочь. Он преисполнился решимостью, ледяной и острой. Он десять лет пытался её вернуть, и десять лет мучений не принесли плодов. Если Джинни так не хочет возвращаться, то он сам пойдёт за ней.

***

Он прошёл по длинным коридорам своего роскошного, но пустого поместья к её комнате — идеальной, светлой, которую Джинни так и не увидела. Он открыл дверь. На кровати под чарами летаргии лежала она в простом белом платье, точно спящая принцесса. Но ни один его поцелуй так и не смог пробудить её ото сна. Том присел рядом с ней, осторожно подсунув руку ей под голову, чтобы не нарушить чары. Он очертил ладонью овал её лица, ощущая холодную кожу под пальцами. То, что он скрыл от семьи Уизли, Поттера и остальных, было его последним секретом: Джинни мертва. Их клятва спала через месяц после проклятия «Авада», но он не хотел этого признавать. Пока никто, кроме него, не знал этого, он мог поддерживать иллюзию её жизни. Том взял её правую руку, ту, на которой было едва заметное, но столь важное для него кольцо, и прижал к своей щеке. От неё не пахло теплом, не пахло корицей и огнём, только тонкий, едва уловимый аромат ландышей — запах, который он сам создал для этого проклятого сна. Он прижался лбом к её прохладной руке, закрывая глаза. Он чувствовал себя на грани безумия, депрессии, на грани реальности, в которой он был всемогущим Министром, и той, где он был просто Томом, брошенным и одиноким. Джинни, его проклятая рыжая бестия, наделила его чувствами, вытащила из ада бесчувствия, а потом вот так, один на один, с ними и оставила. Горький, как яд, шепот вырвался из его горла: Это было... жестоко, Джин. Он поцеловал её со всей своей нежностью, прежде чем навести на себя острие палочки и произнести слова смерти.

***

Давно не виделись, любовь моя...