Карусель.

Первое, что увидела Дахён, когда открыла глаза, — был Кён Джун. Он лежал рядом, на боку, лицом к ней. Веки всё ещё прикрыты, чёрные волосы растрёпаны, брови чуть сдвинуты в напряжении. Будто даже во сне он не мог полностью расслабиться. Дахён попыталась пошевелиться — мышцы отзывались болью. Голова пульсировала глухо, нога ныливо заныла, но уже не так, как вчера. Боль стала тупой, притуплённой, словно затянутой ватой. Она приподнялась на локтях, оглядывая спортзал. Ища глазами новый труп. Новый. Но его не было. Никого не убили. Она моргнула.  Неужели, на самом деле произошёл сбой? Остальные только начинали просыпаться. Кто-то зевнул, кто-то потянулся, кто-то с опаской приподнял голову, будто боялся увидеть то же, что и на предыдущие утра. Дахён почувствовала движение рядом — Кён Джун пошевелился, тяжело выдохнув. Она хотела было посмотреть на него, но не успела: над ней склонился Джун Хи. — Дахи, — выдохнул он и, не дожидаясь её реакции, обнял. Крепко. Почти отчаянно. Её тело будто оцепенело. Несколько мгновений она просто смотрела в пространство за его плечом, прежде чем позволила себе обмякнуть в его объятиях. — Я так испугался, когда ты потеряла сознание, — прошептал Джун Хи прямо ей в ухо, голос дрожал, — Думал, что потерял тебя. Не делай так больше. Прошу тебя. Он чуть отстранился, продолжая удерживать её за плечи, словно боялся, что она снова исчезнет. Его глаза были покрасневшими, губы плотно сжаты. Дахён кивнула едва заметно, и всё, что смогла сказать, это: — Ладно. Она не знала, что именно обещала. Не жертвовать собой? Не терять сознание? Не вставать между Кён Джуном и остальными? Не быть слабой? За её спиной послышались шаги. Юнсо, тоже уже проснувшаяся, подошла чуть ближе. На её лице — усталость, смешанная с тревогой. — Вчера… — начала она, голос хрипел от недосыпа, — …говорили про ошибку. Все сразу насторожились. Несколько человек, которые до этого сидели, моментально поднялись. Кто-то переглянулся. Тишина стала тяжелее. Джун Хи медленно выпрямился, помогая встать Дахён, а потом оглянулся. — Соберитесь. Все, — громко сказал он, перекрывая шум, — В центр зала. Дахён невольно потянулась за ним, но в этот момент её запястья коснулась чья-то ладонь. Тёплая, но не навязчивая. Она обернулась. Кён Джун уже сидел, опираясь на руку. Уставший, но всё такой же упрямо живой. Он поймал её взгляд, изучая внимательно, и прошептал, едва слышно: — Ты как? Он смотрел на неё не так, как в первый день. Ни как на раздражающий фактор, ни как на заумную сестру врага. Сейчас — просто смотрел. Спокойно. Почти бережно. Дахён моргнула. Хотела пошутить, выдать очередное что-то колкое, но язык не повернулся. — Не лучше, чем ты, — наконец ответила она. Сухо. Честно. Он усмехнулся уголком губ. В глазах скользнуло то ли понимание, то ли горечь. — Значит, жить будем. — Пока не проголосуют снова, — буркнула она, устало поворачиваясь к центру спортзала, где уже собирались остальные. Их шаги глухо отдавались в деревянном полу. Воздух был тяжёлым, но чего-то не хватало. Того зловещего чувства, которое раньше висело над каждым утром. Сегодня было иначе. Но что, если эта “ошибка” была всего лишь перерывом? Что, если они просто стали частью теста? Или наказания? А может, это просто передышка перед последним выстрелом. Дахён вздохнула и чуть сильнее сжала пальцы. Кён Джун молча шагал рядом, не прикасаясь, но оставаясь на расстоянии дыхания. Как будто и он больше не верил в случайности. Некоторое время все молчали, будто сами не верили в собственное пробуждение. Воздух в спортзале казался вязким, как густой сироп, в котором вязли движения, слова, даже мысли. Кто-то моргал слишком часто, кто-то просто сидел, ссутулившись, глядя в пол, как будто надеясь, что если не двигаться — реальность изменится. Но этого, увы, не происходило. И вдруг — будто кто-то вбросил камень в стоячую воду — раздался странный, отрывистый выдох. Джи Ха. Он сидел чуть поодаль, с телефоном в руках, и смотрел на экран так, будто увидел на нём свою судьбу. — Что?.. — пробормотал он. Сын Бин, заметив выражение его лица, шагнул ближе, заглядывая через плечо. — Эй, народ, проверьте свои телефоны! — крикнул он уже более громко, резко, так, что те, кто ещё дремал, вздрогнули. Дахён не сразу поняла, что именно он имел в виду. Но всё же, повинуясь общей панике, машинально потянулась к рюкзаку и вытащила телефон. Экран загорелся привычно, пальцы сами по себе провели по экрану, разблокируя его. И ничего. Приложения не было. Того самого зловещего, что открывалось каждое утро с механическим голосом. Ни значка, ни даже следа — как будто и не существовало. Из разных уголков спортзала послышались возгласы. Кто-то выругался, кто-то выронил телефон из рук, кто-то — наоборот — обнял ближайшего соседа, будто вырвался из страшного сна. Были и те, кто молчал, слишком уставшие или разочарованные, чтобы чувствовать радость. Джун Хи, быстрее других собравшийся с мыслями, достал телефон и с уверенностью, которая вернулась в его лицо, начал что-то набирать. Дахён поняла — он звонит учителю. И, судя по всему, тот ответил, потому что спустя всего пару гудков Джун Хи резко выпрямился, бросил короткое: «Он едет сюда» — и поспешил в сторону выхода. Юнсо сразу рванула следом, а потом, мельком обернувшись, схватила Дахён за руку, мягко, но настойчиво, как будто не желая оставлять её ни на секунду. Позади, ни слова не говоря, шагнул Кён Джун. Его лицо вновь стало каменным, холодным, но Дахён ощущала рядом с ним ту самую плотную тишину, которая теперь сопровождала её всё чаще — тишину, в которой пряталась тревога, но и — как ни странно — защита. Они двигались по пустым коридорам, где не было ни души. Всё казалось странным, будто слишком ярким, слишком настоящим. Резкие лампы, блеск плитки, посторонние звуки из-за стены — всё воспринималось, как из другого мира. Остальные ученики — те, кто ещё был жив — шли позади, сбившись в плотную группу, не решаясь говорить. У административного кабинета их уже ждали. За стойкой стоял сам администратор — растерянный, бледный, с руками, нервно сложенными перед собой. Рядом — учитель Кан. Его лицо, обычно строгое, сейчас было искажено чем-то между гневом, испугом и абсолютным непониманием. — Джун Хи, Соми… почему никто из вас не брал трубку?! — начал он почти криком. — Вас искали! Где вы были?! Почему ни один из вас не отвечал на звонки?! Вы хоть понимаете, что… Он замолк. Его взгляд метнулся дальше — за плечо старосты. И, кажется, именно тогда он впервые увидел остальных. Настоящих. Выживших. Кён Джун шёл в той же своей манере — уверенно, неторопливо, но вся его одежда была в пятнах крови, уже подсохшей, но всё ещё тёмной. Это была не его кровь. Дахён знала это точно. Учитель Кан пошатнулся, будто получил удар под дых. Администратор, не дожидаясь объяснений, уже протягивал руку к телефону, торопливо нажимая нужные цифры. Судя по мимике — вызывал охрану. Или полицию. — Что… что с вами произошло?.. — голос учителя с каждой секундой становился всё громче, всё напряжённее. — Почему вы… в крови?! Где остальные?! Где Джи Ён? Хо Юль? Ын Ха?  Джун Хи закрыл глаза на секунду, как будто собирался с духом, и сказал тихо, но чётко: — Мертвы. Тишина упала в холле, как стеклянная крышка, накрывшая всех. Староста выпрямился, плечи напряжённые, губы сжаты в прямую линию. Он не смотрел на учителя, а скорее — сквозь него. — Мы не знаем, как это остановилось, — вмешалась Юнсо, делая шаг вперёд. Её голос был хриплым от усталости, но спокойным. — Но сегодня приложение исчезло. Мы проснулись… и всё было по-другому. Мы не слышали голос. Не было голосования. Ни таймера, ничего. Просто — пусто. — Мы думали, что это ошибка, — добавила Соми, дрожащими руками поправляя волосы. — Но всё стало настоящим. По-настоящему настоящим. Учитель открыл рот, будто хотел что-то сказать, но не смог. Его взгляд метался между лицами, из которых половина была бледнее простыней, а другая — с запёкшейся кровью на коже. Дахён стояла чуть в стороне. Рядом с ней — уже почти привычно — был Кён Джун. Он не говорил ни слова, но когда она краем глаза посмотрела на него, он слегка склонил голову, указывая взглядом на администратора, который всё ещё торопливо о чём-то шептался по телефону. — Полиция будет здесь с минуты на минуту, — тихо проговорил он. — А за ними, возможно, и журналисты. Дахён лишь кивнула. Всё происходило слишком быстро, и в то же время — слишком медленно. Как в затяжном сне, где ты знаешь, что проснулся, но всё ещё не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой. Рядом кто-то тихо всхлипывал. Кто-то — говорил по телефону. Но над всеми висел один немой вопрос, который пока не осмелился задать никто: Что будет теперь? И никто не знал ответа.

***

После поездки в центр Мурён и участия в кровавой игре под названием «Мафия», их жизнь формально продолжилась — дни текли один за другим, солнце по-прежнему вставало и заходило, автобусы ехали по маршрутам, магазины открывались и закрывались. Но для них всё это словно происходило в другом измерении, не имеющем к ним никакого отношения. Потому что прежней жизни больше не было. На выживших, несмотря на их молчание, несмотря на попытки объяснить, навесили ярлык — «Убийцы». Три дня, проведённые в изоляции от мира, стали единственным фокусом общества, которому нужны были не факты, а эмоции. Их лица, имена и частично вырванные из контекста истории перекочевали на экраны телевизоров, в заголовки таблоидов, в анонимные форумы, где каждый считал себя вправе судить. Новостные каналы, казалось, не могли насытиться этим делом. Заголовки кричали с экрана: «Ужас в Мурёне: кто стоит за исчезновением школьников?» «Игра, закончившаяся смертью: кто тянул за ниточки?» «Ученики-убийцы или жертвы чужой игры?» Каждый день новые гипотезы, новые догадки, новые лица в студиях, деловито рассуждающие о мотивах подростков, которых они даже не знали. А за всем этим — реальные люди. Напуганные. Измотанные. Уставшие. Им звонили. Им писали. Их обвиняли. Их семьи страдали не меньше — срывались рабочие контракты, родители увольнялись по собственному желанию, соседи начинали сторониться, будто боясь заразиться чем-то страшным. Любой выход на улицу сопровождался взглядами, искажёнными от страха или осуждения. Некоторые пытались держаться — отвечали прессе, давали показания, просили оставить их в покое. Но это не помогало. Угроза витала в воздухе — не физическая, а гораздо страшнее. Постоянная. Вездесущая. Дахён вместе с братом приняли решение, которое сначала показалось слишком резким, но со временем — единственно возможным: уехать. Сменить номера телефонов. Переехать в другой город — небольшой, тихий, такой, где никто не знал ни имени их школы, ни адреса центра Мурён. Они сняли дом на окраине, у реки, где по утрам слышны были только птицы и шум листвы. Джун Хи перевёлся в местную школу, быстро влившись в поток новой рутины. Дахён же почти не выходила из дома — какое-то время она просто не могла. Мир за пределами стен казался слишком шумным, слишком навязчивым, а порой — просто чужим. Вместе с ними вскоре уехала и Юнсо. Поначалу она собиралась остаться — закончить дела, поддержать семью, помочь разобраться с прессой. Но чем дольше длилась эта погоня за сенсацией, тем сильнее становилось ощущение, что нормальная жизнь, по крайней мере в этом городе, для неё окончена. За время, проведённое в укрытии, она стала ближе к Джун Хи. Не внезапно, не громко, не через бурю чувств, но через постепенное сближение двух людей, которые знали, что чувствует другой, даже если никто из них не говорил ни слова. Они не называли это вслух. Не давали определения. Но теперь, когда они садились рядом за ужином — всё выглядело по-настоящему. Уютно. Иногда тишина между ними была красноречивее любых признаний. Общение с Кён Джуном развивалось неспешно, будто боялось спугнуть что-то хрупкое, почти невидимое, что едва начало прорастать между ними. Поначалу он просто поддерживал её — приезжал, когда становилось по-настоящему тяжело, когда страхи минувших дней вновь оживали в снах и выталкивали Дахён из постели посреди ночи. Он не спрашивал ничего лишнего, просто сидел рядом — как будто был частью этой тишины, в которой можно было дышать. А потом, спустя время, они начали переписываться. Сообщения были короткими — порой глупыми, порой сдержанными, как будто они учились снова быть обычными. Иногда Кён Джун присылал ей фотографии: неба из своего окна, старой куртки, в которой был всё то время, или булочек из местной пекарни, надкусанных и горячих, будто он только что вышел с улицы. Иногда — слова. Немного. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы понять — он рядом. Дахён не хотела торопиться. Было бы проще позволить чувствам взять вверх, признаться в том, что с каждым днём он ей всё ближе, но она уже обжигалась. Уже знала, как рушатся иллюзии. Она боялась произнести вслух то, что и так жило внутри. Потому что если назвать это словами — оно станет реальным. А реальное — может исчезнуть. Прошло около трёх месяцев с их последней встречи. Школа закончилась. Экзамены остались позади. Они с Джун Хи поступили в университет — не в столицу, но и не в провинцию. Просто туда, где было спокойно. Где никто не смотрел на них с испугом или осуждением. Где они могли хотя бы попытаться снова стать кем-то, кроме выживших. СМИ забыли о них. История, когда-то звучавшая из каждого динамика, уступила место новым скандалам и громким заголовкам. Журналисты исчезли. Камеры больше не щёлкали у их подъезда. Но всё равно казалось, будто в их жизнях осталась невидимая отметина — клеймо, которое не смыть временем. Иногда Дахён думала, что всё это — дурной сон. Что она вот-вот проснётся в старой комнате, где стены ещё хранят запах детства, а за дверью громко спорят Джун Хи и мама. Но кошмары не исчезали. И она знала: всё было взаправду. Она продолжала переписываться с Кён Джуном. Не потому что не могла забыть, а потому что не хотела. Он был частью её истории. Той, что не хочется вспоминать, но невозможно отпустить. Он был рядом, когда всё рухнуло. Он держал её, когда она падала. И этого, наверное, уже было достаточно, чтобы она не смогла сказать ему: «не пиши больше». Джун Хи, конечно же, был против. Не говорил этого прямо — только взгляд, тяжёлый и молчаливый, будто хотел предостеречь. Но он знал: запрещать — значит терять. А терять сестру, особенно теперь, он не мог себе позволить. Встречу они назначили почти случайно — если такие вещи вообще случаются случайно.  Кён Джун остался в Сеуле, как и обещал, с упрямством человека, который слишком много пережил, чтобы теперь убегать, и однажды сказал: «Если уеду, это будет всё равно что признать вину».  Он не приезжал к ней — не потому что не хотел, а, возможно, потому что не знал, как. Их связь держалась на коротких, скупых сообщениях, в которых за каждым словом чувствовалась сдержанность, осторожность и что-то ещё, о чём не принято было говорить вслух. Один раз они всё-таки созвонились по видеосвязи, но даже тогда оба говорили тише, чем обычно, будто боялись потревожить невидимую грань между настоящим и тем, что осталось позади. Именно поэтому, когда вечером ей пришла фотография — магазинчик у дома, с знакомой вывеской и жёлтым светом из окна, — сердце Дахён пропустило удар. Под фото была всего одна подпись: «Выйдешь?» На этот вечер у неё были совсем другие планы — остаться дома, устроиться с пледом, досматривать дораму, может быть, поиграть с Юнсо в старую компьютерную игру, — всё, что угодно, только не встреча, от которой внутри всё сжалось. Она поднялась с кровати резко, почти споткнувшись о край одеяла, и тут же, на автомате, принялась приводить себя в порядок — расчесала волосы, пригладила выбившиеся пряди, надела поверх широкой футболки, украденной у брата, растянутую кофту, схватила первые попавшиеся штаны. Всё это — быстро, без раздумий, словно боялась, что он передумает, пока она собирается. В гостиной Юнсо о чём-то шепталась с Джун Хи, когда Дахён с порывом ворвалась в коридор, будто спасаясь от чего-то внутри. — Ты куда? — окликнул её брат, приподнимая бровь. — Скоро буду, — бросила она на бегу, запихивая ключи в карман. Дахён на секунду задержалась у зеркала, глянула на себя: чуть растрёпанная, в тёплой одежде, с покрасневшими от волнения щёками. И всё же — себе понравилась. Такая, какая есть. Улица встретила её прохладным воздухом и знакомыми запахами — хлеба из соседней пекарни, влажного асфальта после дневного дождя, летающего по переулкам ветра.  Шла она быстро, почти не глядя по сторонам, будто всё тело уже знало дорогу — ведь это был не просто магазинчик, а точка пересечения прошлого и настоящего, их общего. Кён Джун стоял у фонарного столба, немного сутулый, с руками в карманах и всё тем же взглядом — тяжёлым, настороженным, но цепким. Казалось, он просто слился с улицей — частью сумерек, частью города, частью её воспоминаний. Он не заметил её сразу, и только когда она подошла ближе, распрямился, как будто на миг вспомнил, зачем вообще здесь стоял. В его взгляде не было удивления. Он смотрел на неё медленно, будто смаковал каждый сантиметр её присутствия — знакомое лицо, сдержанная улыбка, растерянность в глазах, которую она не успела спрятать. И тогда Дахён поняла, что сколько бы времени ни прошло, он всегда будет узнавать её первой — даже если весь мир отвернётся. — Прогуляемся? — спросил вдруг Кён Джун, спокойно, не отводя взгляда, будто уже знал, что она согласится. Дахён кивнула, молча, и они пошли, не торопясь, плечом к плечу, не касаясь, но будто дыша одним воздухом. Вечер был прохладным, но не холодным — ветер временами трепал её волосы, ловил пряди и перебрасывал их через плечо, унося с собой остатки дневного зноя и пригоршни городского шума: далёкий лай собаки, шелест шин по мокрому асфальту, неразборчивые голоса. Всё казалось приглушённым, как будто мир, уставший за день, замедлялся, затихал, давая им пространство — ускользающее, хрупкое, но настоящее. Недалеко от их маршрута притаилась старая детская площадка — днём она была полна криков, смеха, мам с термосами и разбросанных игрушек. Сейчас же, в полумраке и пустоте, она казалась почти заброшенной, будто выпавшей из времени. И всё же там было спокойно, даже уютно. Без слов они свернули туда, словно между ними давно уже было решено, что идти нужно именно туда. Дахён, оглядевшись, заметила невысокую карусель — облупленную, ржавую по краям, но всё ещё крепкую. Села на неё, обняв руками металлические перекладины, слегка откинулась назад, глядя в тёмное небо, где тускло горели несколько звёзд, неуверенно пробиваясь сквозь городской свет. Потом обернулась и, неуверенно улыбнувшись, поманила Кён Джуна к себе. Он не стал тянуть — просто подошёл и сел рядом, не спрашивая, не мешкая, будто это тоже было предсказуемо. Она попыталась раскачать карусель одной ногой, оттолкнулась, но движения едва хватило, чтобы она чуть дернулась и снова замерла. Он молча помог — опёрся ногами, и конструкция, скрипя, неохотно подалась. Карусель начала медленно вращаться, а они — вместе с ней — двигались по кругу, как будто по спирали, возвращаясь туда, откуда начинали, но каждый раз немного другими. — Спасибо, — сказала Дахён, чуть тише, чем следовало бы, и тут же почувствовала, как щеки вспыхнули лёгким жаром. Не было причин для смущения, и всё же оно пришло. Наверное, из-за близости. Из-за тишины. Из-за того, как он посмотрел на неё — без насмешки, без напряжения, просто как-то по-другому. Как раньше. Свет фонаря падал неравномерно: половина карусели тонула в полутени, и ей повезло — покрасневшее лицо оставалось в тени. Или, может, просто ей хотелось думать, что повезло. Разговор не сразу завязался. Сначала — неловкие фразы о повседневном: учёба, экзамены, планы на поступление. Потом — чуть глубже: о семьях, школьных буднях, тех, с кем они не говорили уже много месяцев. Они перебрасывались короткими мыслями, как камушками через гладь воды, и каждый раз, когда слова касались слишком личного, на поверхности появлялись круги — не буря, но колебания, которые чувствовались под кожей. Кён Джун говорил больше, чем обычно. Рассказывал о подработке — о сменах, после которых ноги гудят, и о тренерах, что кричат громче всех, даже если не злились. Он говорил не ради эффекта — не ждал реакции, не проверял, слушает ли она — просто говорил.  А Дахён слушала. Словно под гипнозом, почти не моргая, ловила каждую интонацию, каждый переход от темы к теме. Затаив дыхание, ждала, не зная, чего именно: что он случайно назовёт её имя, заговорит «о них», о том, что случилось, — и боялась этого, но в то же время желала почти до дрожи. — Скучаю по прошлому, — вдруг сказал он, тише, чем прежде, и остановил карусель ногой, будто хотел, чтобы слова зазвучали в неподвижности. До этого он упоминал их класс, ребят, с кем редко видятся, — но теперь, глядя в его глаза, Дахён поняла, что речь совсем не о том. Не о команде. Не об одноклассниках. — Я… тоже скучаю, — проговорила она с задержкой, сомневаясь, стоит ли. Но всё равно кивнула. Она знала: он сожалел. Не говорил этого прямо, больше не просил прощения, но сожаление звучало в паузах между фразами. В том, как он смотрел в сторону, когда речь заходила о том чёртовом дне. О ней. О том самом споре, что как шрам, казался уже зажившим, но иногда ныл в самую ненастную погоду. Дахён простила его. Давным-давно. Может, даже тогда, когда впервые увидела, как он стоит в дверях, опустив голову. Но всё равно не забыла. Иногда ей снился тот день, как в кошмаре: она стоит в коридоре, а Соми включает ту самую запись и говорит: послушай. А потом всё рушится. Они сидели молча. Несколько минут. Он смотрел вверх. Она — на его ладони, свободно лежащие на коленях. Потом вдруг сказал: — Если бы можно было вернуть хоть один день… я бы выбрал не тот, где мы поссорились. А тот, где всё было как будто нормально. — А я бы выбрала любой, — ответила она, улыбаясь чуть печально. — Лишь бы ты тогда был рядом. Кён Джун повернулся к ней. Долго смотрел, не отворачиваясь. Потом медленно кивнул. И в этом кивке было всё — признание, сожаление, принятие. Может, даже шаг вперёд. Дахён встала с карусели. Пальцы её дрожали, но не от холода. — Пойдём? — спросила она, почти так же, как он в самом начале. Он тоже встал и пошёл рядом. И их шаги по асфальту больше не казались такими одинокими.