Вкус металла

Первые дни после больничного крыла были будто новые страницы. Они не стали ближе — не называли друг друга по имени чаще, не смеялись, не держались за руки. Но что-то изменилось. В мелочах. В паузах. В глазах. Белла заметила это утром, когда села за стол в Большом зале — и рядом уже лежал подогретый кусочек тоста, намазанный тонким слоем варенья. Клубничного. Её любимого. Хотя она никогда не говорила об этом вслух. — Он просто стоит там, — прошептала Пэнси, оглядывая Драко у входа, — как будто охраняет её. Белла не услышала. Но почувствовала: его взгляд — снова на ней. На занятиях по Зельеварению, когда её рука дрожала, и Белла выронила стеклянную баночку, Драко молча взмахнул палочкой, не глядя на неё. — Reparo. Он даже не подошёл. Просто — починил. И вернулся к работе. А у Беллы в животе вспыхнуло странное тепло. Как будто впервые в жизни кто-то заботился не потому, что должен. А потому, что захотел. Вечером в общей комнате — они сидели по разные стороны дивана. Не разговаривали. Только книги. И ветер за окном. Белла смотрела на пламя в камине. И думала: “Как так вышло, что мне вдруг захотелось задержать это чувство… Хоть на мгновение дольше?” Она боялась. Очень. Ведь сердце — не игрушка. А он всё ещё Драко. С холодными глазами, с прошлым, в котором не было места ей. Но… Когда он накрыл её плечи пледом, не спросив, не глядя — она впервые почувствовала: не как жена. А как… чья-то. Настоящая. Ценная. Живая. И в ту ночь, лёжа в своей половине кровати, она прошептала, почти с упрёком к себе: — Пожалуйста… не влюбляйся. Но сердце билось быстрее, чем раньше. Словно не слушалось. Он не любил её. Это было как заклинание, которое он повторял про себя каждую ночь, прежде чем закрыть глаза рядом с ней. Как мантру. Как щит. “Я не люблю её. Я не выбирал её. Я не просил об этом.” Но Белла молчала. И этим ломала его тише, чем Астория когда-либо могла. Вина сидела в нём, как гвоздь в груди. Не мешала дышать — но напоминала о себе каждым движением. Каждым её шагом, когда она аккуратно поправляла край платья. Каждым её взглядом, полным тишины. Тишины, в которой он слышал свой позор. Он не знал, как правильно извиняться. Малфоев не учили просить прощения. Им учили дарить подарки. Держать дверь. Нести зелье. Оберегать… не по любви, а по долгу. И он пытался. Проклятый, вымученный долг. Сухая нежность. Резкая забота. Жесты, за которыми не стояло тепла — только горечь. Однажды она заснула на диване, а он… он остановился на полпути к двери. Постоял. И медленно снял с себя мантию, укрыв её. Как на похоронах укрывают последним прикосновением. И ушёл. Потому что остаться — значило бы признать, что она начала разрушать то, что он так долго строил в себе: равнодушие. Он не любил Беллу. Любовь — была свободной. А она — его клетка. Тихая, хрупкая, невыносимо благородная клетка. Но каждый день, когда он замечал, как она отворачивается, чтобы он не видел, как она смотрит на него — в его груди что-то сжималось. Не любовь. Нет. Скорее, страх. Что однажды — она тоже перестанет чувствовать. И тогда в комнате будет два мёртвых человека. И ни одного живого.