Часть 14

Между ними горело пламя, которое либо сожжёт их обоих, либо оставит лишь тлеющие угли забытых чувств.

И ничего не происходило. Вонка снова будто остыл к Оливии. Ее чувства потерялись в густом тумане непонимания и противоречий. Девушка не могла разгадать эту загадку. То он ревнует, сжимая кулаки от скрытой боли, то внезапно погружается в ледяное молчание, будто между ними уже ничего нет. То он проводит ночи рядом с ней, заливая словами нежности и всё вокруг перестаёт существовать, а потом вновь обрывает эту тонкую нить общения, стирая их связь. — Что это за бесконечные эмоциональные качели? — с явной раздражённостью прошептала Баккет, тяжело откинув книгу в сторону. Ее руки дрожали, а взгляд затуманился. Попытки отвлечься не приносили облегчения, мысли неотступно возвращались к Вилли. Злость и мучительное смятение переплетались в ее душе, как буря, которую нельзя укротить. Лив играла пальцами с прядью волос, закручивая ее, как будто пыталась удержать ощущения, бушевавшие внутри. Ей хотелось понять, что же происходит на самом деле. Просто прийти, хлопнуть дверью и устроить скандал? Нет, это было бы слишком предсказуемо. Она чувствовала, что магнат именно этого и ждёт. Он привязал её к себе цепями тонкой, но неизменной зависимости. Теперь судьба Баккет казалась застыла в невидимой хватке. Понять это она смогла слишком поздно — теперь просто так уйти не получается. Ни сил, ни желания. Наоборот, внутреннее пространство стремилось к нему, требовалось хотя бы присутствия. И в самый тяжелый момент, словно знак и благословение свыше, пришло сообщение. Обычное сообщение — но в нем была надежда: Джереми написал, умоляя о встрече, обещая объяснения. Целые дни она игнорировала его призывы, выжидая, надеясь, что Вонка объявится… Но он так и не появился. Сжав телефон в руке, Лив быстро набрала короткое, но четкое сообщение Эвансу — место, время. Чувствуя, как сердце колотится в груди, направилась собираться.

***

— На объяснение тебе ровно пятнадцать минут, — холодно и безжалостно прозвучал голос Оливии, когда она стучала пальцем по краю чашки с кофе. Тёмный, горький напиток зеркально отражал последние дни её жизни — такие же непроглядные и безрадостные. Джереми вздохнул, пытаясь заглушить волнение, и встретился с ней тёплыми, умоляющими глазами. — Это не моя жена, Лив, клянусь, — голос дрожал, казалось, от искренности. — Точнее, раньше — да, была, но мы давно развелись. Я готов поклясться во всём этом. Внешне она оставалась холодной. Её глаза не выдавали и доли сомнения. Но глубоко внутри вдруг вспыхнул тихий огонёк надежды, едва заметный и хрупкий: а что, если это правда? Он говорил всё быстрее, путался в оправданиях, в словах, пытаясь распутать клубок противоречий. Но на её лице отразилась сталь — она не собиралась сдаваться сомнениям. Это казалось призрачным бредом, в котором то и дело путались чувства. Сколько обмана и боли принесли ей эти мужчины — один откровенно лжёт в лицо, другой метается между страстью и забвением, будто потеряв себя. Раньше, до всех этих замысловатых связей и намёков на что-то серьёзное, жизнь казалась легкой и простой, как неподвижное озеро. И в конце концов терпение лопнуло. Оливия давно перестала слушать слова Джереми, они потеряли для неё смысл и вес. А этот мимолётный огонёк надежды — она безжалостно задушила прежде, чем он успел превратиться в пламя. — Пошёл ты, — с едкой злостью выдохнула девушка, резко опрокинув в Джереми остатки ледяного, горького кофе. Её голос прозвучал как рокот бури, и она уже не заботилась о последствиях. Покидая кафе, она словно сжигала за собой один из мостов. Остался ещё один — последний. Темноволосая едва помнила, как добралась до фабрики. Сердце бешено колотилось в груди, кровь горячей волной разливалась по венам. Адреналин жёг душу, наполняя тело непреодолимым желанием положить конец этому хаосу. В мыслях решимость: сегодня всё закончится. Пусть брат осудит, пусть ненавидит, — но внутри Оливии кипело осознание: она больше не может так жить. Этот полет чувств и разочарований подходит к своему финалу. — Чарли, собирайся, мы съезжаем! — врываясь в кабинет, заявила Оливия, её голос пронзал тишину, как холодный ветер, а глаза сверкали твёрдостью и решимостью. Мальчик застыл, переводя взгляд с разгневанной сестры на Вонку, чьё лицо выражало неподдельный шок. Он явно не ожидал такого поворота. — Что? — переспросил Баккет, моргнув, будто пытаясь убедиться, что услышал правильно. Казалось, его разум не сразу мог принять происходящее. — На сборы у тебя ровно полчаса, мы уходим, — с железной уверенностью повторила Оливия, резко направляясь к наставнику. — Если ещё раз появишься в нашей жизни, я сожгу твою фабрику дотла! Её слова звучали как приговор, от которого мороз бежал по коже. Брат всё ещё стоял рядом, но девушка будто совсем не замечала его присутствия. — Оливия, что… — начал Вилли, попытался подняться, но темноволосая резко усадила его обратно. — Ты достал меня со своими качелями! — в голосе промелькнула разбитая ярость. — То ты равнодушен ко мне, то тебе невыносимо меня видеть с другим… То я — весь твой мир, а в следующий миг — чужая и пустая. В глазах Оливии набежали слёзы, и нос предательски защипало — первая трещина в её каменной броне. В комнате повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием девушки. — Чарли, мы уходим, — тихо, но решительно произнесла она, устремляясь к выходу. Но вдруг мальчик сказал тихо, но твёрдо: — Я никуда не пойду. Эти слова ударили её как гром среди ясного неба. Оливия остановилась у дверей, словно вцепившись всей душой в это мгновение, где время растекалось медленно и безжалостно. Внутри что-то с треском рвалось. — Что? — слова вылетели из уст как цепь отчаянья, глаза наполнились нестерпимой болью, которую невозможно было скрыть, взгляд устремился на брата — родную кровь, что, казалось, отныне была сторонницей чужого мира. — Я не уйду, — повторил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. Слёзы хлынули от боли и бессилия, но Оливия будто перестала замечать их — её разум ушёл в ступор. — Тогда… Тогда я ухожу, — холодным, отстранённым голосом произнесла она, спрятав в нём всю горечь утраты и внутреннюю пустоту. Больше всего на свете она боялась потерять брата, и вот теперь эта страшная тень нависла над ними из-за этой безумной фабрики. В груди рвалось обиду, злость, отчаяние — она винила всех: и билеты, и Вилли, и Джереми, и себя саму. — Я тебя ненавижу, Вонка, — шипя сквозь сжатые зубы, бросила она напоследок, прежде чем оставить позади место, которое забрало у неё самое дорогое, что у неё когда-либо было — тепло братской любви.