Часть 10

      Родриго торжественно, с важным видом хранителя великой тайны, передал ей свёрток.       Развернув плотный холст, она обнаружила кинжал в простых кожаных ножнах. Но стоило ей коснуться рукояти — и дыхание перехватило.       Инес полюбила рассматривать рукоять. Не как оружие, а как произведение искусства, как послание. Она поворачивала его в руках, ловя свет из окна. Под разными углами деревянная бабочка словно оживала: то казалась сложившей крылья для покоя, то готовой вот-вот взлететь.       Она легко касалась резных линий подушечками пальцев, «примеряясь», находя то положение, где её ладонь ложилась идеально в углубление, вырезанное для неё. Сжимала теплое, отполированное временем и прикосновениями тёмное дерево.       И тогда ей казалось, будто она сжимает не рукоять, а его руку. В этом дереве, в его форме и теплоте, жила память о его руках — сильных, умелых, бережных.       Инес чувствовала его.       Ощущение стало привычным, как утреннее поглаживание по душе. Тихий, внутренний знак, что он жив, что их связь тянется сквозь листву и горные хребты, невзирая на расстояния.       С каждым утром она, ещё не открыв глаз, ждала. Ждала лёгкого движения в груди, похожего на второе, чужое и в то же время своё, дыхание.       Ночные видения стали иными. Это были уже не сны-кошмары и не сны-убежища. Теперь он словно знакомил ее со странными растениями, скалами, поросшими мхом, водопадами и реками. Не просто показывал ей джунгли, а учил её их читать.       Во снах она шла рядом, видя его спину в пропотевшей рубахе, мышцы, играющие на плечах, загорелую шею и заплетенные в косу пряди. Видела, как лезвие мачете рассекает лианы, прокладывая путь.       Даже упрекала мысленно:       «Ну зачем ты лезешь туда.       Смотри, опять не спишь.       Устал.»       И он, будто услышав через толщу джунглей и сна, на миг останавливался, переводил дыхание.       И она чувствовала это так ясно, будто стояла в трёх шагах.       Марианнелла поправилась. Корсет слишком сильно сдавливал грудь и живот. К тому же припухшее лицо… и в последнее время часто покрасневшие, влажные глаза. Инес не могла не узнать признаков, вызывавших тайные слёзы в тёмном углу кухни.       — Ты беременна? — спросила она прямо.       Марианелла вздрогнула, словно ожидала удара, а потом кивнула — виновато, с отчаянием и… облегчением. Будто тайна, которую она носила под сердцем и под корсетом, наконец обрела свидетеля.       — Кто отец?       — Он… он сейчас в походе.       И тут Инес поняла. Марианелла всегда говорила о нём тепло, оправдывала его резкость, хвалила доброту. И жила вместе с ним какое-то время одна, прислуживая, когда Инес с детьми переселилась в казармы для погорельцев.       — Это капитан Суарес?       — Простите, сеньора, — Марианелла заплакала, закрыв лицо руками.       — С детьми я сегодня сама справлюсь. А ты займись своими платьями. Их надо расшить.       Сначала показалось, что это индейцы — крики в ночи, свист стрел, удары копий.       Но что-то было не так, и он чувствовал это нутром, тем самым звериным чутьём, что не раз спасало ему жизнь.       В пылу боя не было времени на размышления, но когда один из нападавших упал поверженным, в отсветах костра он увидел лицо.       Раскрашенное охрой и сажей. Но не индейское.       Испанское.       — Дьявол… — тихо и недоверчиво ударило в мозг осознание.       — Отходим! — развернулся он к своим людям.       — Но как же золото? Капитан приказал… — возразил кто-то из темноты.       — Это свои. Из-за золота. Оставляем его и отходим. Быстро!       Он увел остатки отряда — тех, кто услышал и послушался приказа — у гущу непролазных зарослей.       Потому что знал джунгли лучше, чем нападавшие. Потому что понимал, что свидетелей в живых оставлять не собирались.       Он не герой и не святой, чтобы бросаться в бой без оглядки ради чужого золота или чьего-то приказа.       Он — вену.       А значит — не имеет права умирать.       Инес знала: он почувствовал её страх, давящий грудь ледяным комом.       Она чувствовала его ярость, холодную и сосредоточенную.       Они оба понимали простую, безрадостную арифметику судьбы.       Если он умрёт — она умрёт тоже.       А дети останутся с Суаресом.       А он бы ему и собаки не доверил.       Или останутся сиротами на краю света, что пугало ее не меньше.       Значит, он не может умереть.       Они оба не имеют права умирать.       Она держала его здесь, в этом мире, как он держал её — не одной лишь любовью.       Ответственностью друг за друга, как за себя.       Глубокой, животной, не рассуждающей потребностью сохранить того, кто является продолжением твоего собственного существования.       Потому что «вену» — это не блаженное единение, а взаимное удержание в этом мире.       Даже когда в браке с другим.       Даже когда не рядом.       Настоящее проклятие этой земли — не индейцы, не малярия и не змеи.       Жадность.       Жадность и золото.       Каждый раз, когда кто-то поднимал золотой слиток, земля будто вздрагивала — потому что знала: скоро прольётся кровь.       Золото было настоящим богом Новой Испании.       И как любой бог — оно требовало жертв.       И первой жертвой становилась совесть. А второй — разум.       И лишь потом — жизнь.       Он отступил, отвел отряд подальше. Но продолжал наблюдать. С еще одним полукровкой сходил в разведку. В первую очередь — на место лагеря, чтобы убедиться.       Он оказался прав — те, кто не ушел с ним, были мертвы.       В том числе Суарес. Жара и падальщики уже успели поработать, но Эрнандес узнал помятую кирасу и густую бороду, склеенную теперь запекшейся кровью.       Суарес погиб, исполняя приказ. Он умер честно, выполнив долг так, как понимал его.       В последнем уважении к убитым — погребении — нападавшие им отказали. Спешили увезти телеги с золотом, оставив своих и чужих на растерзание джунглям.       Как командующий отрядом он должен был принять ответственность и за мертвых. Перечислить, предать земле, чтобы души не бродили неприкаянными. И он же должен был выследить нападавших, пока след не остыл.       Поэтому пришлось разделиться. Оставить несколько человек в лагере для погребения мертвецов, и уйти с остальными по следам тяжело груженных телег.       Нападавшие не успели уйти далеко, хотя и спешили. Он узнал — не всех, но основной костяк.       Они прибыли недавно, на одном из галеонов. Главный — с патентом капитана в кармане.       Скорее всего, уже тогда с планом по обогащению.       А патент, вероятно, был подделкой. Или корона настолько плохо отбирала людей.       В укрытом у скал лагере нападавших, как выяснилось, ждала вторая часть отряда с золотом, которое им отгрузили на приисках. Эрнандес оценил размах — они могли уйти, присвоив только золото своего отряда, и уже были бы обеспечены. Но им захотелось еще, и они задержались, чтобы ограбить следующий отряд — Суареса.       Но теперь, очевидно, опаздывали.       Он смотрел на их суету внизу и понимал главное: посреди джунглей золото — всего лишь тяжёлый, бесполезный металл. Оно не давало ни еды, ни защиты от малярии, ни путей к отступлению.       В любом из прибрежных фортов или поселений такая большая партия слитков не осталась бы незамеченной и сразу вызвала бы вопросы.       Значит, где-то на побережье, в укромной бухте, их ждал галеон, готовый к погрузке и отплытию, пока в главных портах ещё не узнали об ограблении.       И он уже догадывался, где именно.       Он сделал самое рискованное, но единственно верное — пошёл не за людьми, а по маршруту, чуть впереди, используя звериные тропы. Его люди, не отягощенные золотом, могли перемещаться быстрее.       Он знал, что это еще не конец. Единожды переступив черту, остановиться почти невозможно.       Они перебьют друг друга. Потому что золото — не просто богатство, золото — источник безумия.       И он помог цепочке безумия развернуться дальше.       Ночью он убил дозорного — не своим мачете, а испанским кинжалом, — и забрал его кошелёк.       Утром в лагере все подозревали друг друга.       А он наблюдал, выделяя самых несдержанных и часто ссорящихся.       Следующим утром одного из них нашли мертвым.       Вспыхнула драка. Сначала на словах, потом в ход пошли кулаки, ножи, а потом кто-то, не выдержав напряжения, выстрелил.       Выстрел стал не просто началом — он стал разрешением.       Как будто эти люди ждали знака, чтобы переступить ещё одну черту.       Крики, звон клинков и едкий пороховой дым взлетели над лагерем.       Кто-то кинулся к слиткам, пытаясь скрыться со своей долей, пока не поздно.       Кто-то начал стрелять в спину.       Кто-то уже не помнил, за что дерётся — за золото или за собственный страх.       Эрнандес наблюдал из джунглей, тихий, недвижимый, слившийся с листвой.       Он не был ни ангелом мести, ни судьёй.       Он просто позволял золоту делать то, что оно всегда делало.       Боги проклинают, боги искушают. Остальное люди творят сами.       Золото переделили заново, на меньшее количество подельников.       Тронулись в путь.       А на привале снова недосчитались. Двоих.       Позже нашли их чуть дальше с перерезанным горлом.       Страх и подозрения заставили оставшихся оглядываться в безуспешных попытках понять, чего ждать и кому верить.       А еще они заставили оставшихся спешить.       Но спешить не получилось, потому что люди Эрнандеса устроили обвал на дороге впереди.       В пяти днях пути от побережья, у обвала застряли телеги, груженные тяжелым металлом.       И мрачные подельники.       Столько золота им было не унести пешком.       А груженные телеги не в силах были преодолеть образовавшуюся насыпь.       Можно было разгрузить их, перенести слитки вручную, перетащить пустые телеги, расчистить проход… Но на это требовались время, силы и, главное, доверие.       Главарь отдал приказ расчистить проход.       Часть — работала, часть — стерегла груз.       На рассвете пропали дозорные. Исчезли, будто их и не было. Ни крика, ни выстрела. Только следы, уходящие в чащу.       Они начали понимать. Оглядываться.       Каждый подсчитывал уже не будущие богатства, а шансы дожить до следующего рассвета.       С этого момента золото впервые перестало быть для них божеством.       Их новым богом стал страх.       Ни стрел, ни пуль — просто исчезновения. Чистые, точные, почти бесшумные. Как будто сама земля проглатывала виновных.       А на деле — земля только давала укрытие. Давала тень, густоту листвы и бесшумные тропы тем, кто знал её секреты.       Но подельники уже боялись отойти от телег даже по нужде.       И тогда Эрнандес решил, что хватит.       Его отряд окружил телеги на рассвете и открыл огонь.       Точные, экономные выстрелы. Каждый из его людей знал свою цель.       Главаря и еще нескольких взяли в плен.       Кости перевернулись. Теперь самым сложным было не победить, а удержать. Удержать своих людей от того, чтобы не превратиться в тех, кого они только что пленили. Довести до форта, не поддавшись тому же проклятию.       Он знал: достаточно одного неверного шага — и всё рухнет. Потому что соблазн заразителен.       Эрнандес сказал своим людям:       — Что ждет каждого, кто прикасается к этому золоту, чтобы его присвоить, вы видели. Не навлекайте это проклятье на себя.       Он почти не смыкал глаз в эту обратную дорогу. Спал урывками, чутко, как зверь, вглядываясь в лица своих солдат при свете костра. Заставлял отряд идти как можно быстрее при таком тяжёлом грузе, не давая им времени на дурные мысли.       Инес ощущала его напряжение. Оно отзывалось в ней тихой, постоянной дрожью в груди, будто струна, натянутая до предела.       Она безмолвно складывала руки и молилась. Всем: Сантьяго, Богу, его индейским богам, пославшим им «вену».       «Дай им сил,       выдерни их из тьмы,       удержи их вместе…»       Каждую ночь она зажигала свечу у окна — словно маяк в тёмном море, крошечный, но упрямый огонёк веры.       И хоть их разделяли дни пути, отголоски её молитв долетали до него. Он не слышал слов, но чувствовал их, как тёплое, настойчивое прикосновение в самом сердце.       Как зов к жизни.       Он вернулся. С тяжелыми телегами, груженными золотой смертью.       С цепочкой связанных арестантов с угрюмыми лицами.       Шёл впереди. Уставший, покрытый пылью, но — живой. Выживший.       Толпа у ворот встречала их гробовым молчанием.       Комендант нахмуренным встревоженным взглядом читал открывшуюся перед ним картину.       — Здесь все, что осталось от двух отрядов. Золото в сохранности, — сказал Эрнандес.       — Капитан Суарес? — спросил комендант. Ответ, уже очевидный, должен был прозвучать вслух.       — Убит. Этими, — Эрнандес показал на связанных.       Позади громко, навзрыд, заплакала Марианелла.       Инес плакала уже давно, с момента, когда увидела фигуру во главе отряда. Её слёзы были тихими, беззвучно стекающими по щекам.       — Сержант Эрнандес, идемте, хочу услышать подробный отчет, — приказал комендант.       Взгляд Эрнандеса — усталый, полупустой — всё же нашёл её.       Он смотрел так, словно никак не мог понять, правда ли она стоит здесь, или это ещё одно наваждение из тех, что посещают измученный разум на долгом, кровавом пути домой.       История, которую он поведал коменданту за закрытыми дверями его кабинета, была грубой, неотёсанной правдой, не красившей корону и вынуждающей зашевелиться тех, кто привык к спокойствию и лицемерию.       Арестанты в верёвках — живое доказательство измены и предательства, которые уже не скроешь. Спросят, в первую очередь, с коменданта, и тому теперь срочно требовалось «удержать лицо».       Эрнандес обеспечил для этого почти все — золото доставлено в форт вопреки измене, главарь злоумышленников схвачен, бухта, где поджидал добычу галеон, названа. Оставалось отрядить туда пару-тройку боевых кораблей. И это уже не было заботой Эрнандеса.       — Я привожу отряд назад после гибели капитана не в первый раз. Все, кто делал это до и после меня, становились капитанами.       Он посмотрел на коменданта. Тяжелым, уверенным взглядом, говорившим, что ему известна причина и больше он с ней мириться не намерен.       — Да, я полукровка. И я хочу получить то, что мне уже давно причитается.       — Я понимаю, сержант. Но…       — Капитаны часто мрут, неопытные — еще и совершают ошибки. Залетные — полны сюрпризов. — Он сделал паузу, давая коменданту осознать намёк. — Предпочитаете дождаться очередной тёмной лошадки с купленным патентом? Или предпочтете иметь капитана, который знает джунгли, знает службу и уже доказал, свою верность и умение держать язык за зубами? Выбирайте. Сержантом я тут больше не останусь.       Он не просил. Он не требовал в привычном смысле слова. Он предлагал выбор.       Между проблемой и решением.       Между риском и предсказуемостью.       Между удобным лицемерием и неудобной, но надёжной силой.       — Что ж… Вы крещенный христианин. Не раз доказывали свою верность короне и конкисте. Людей, с учетом случившегося у нас опять катастрофически мало, особенно опытных. И вы заслужили награду в этом… походе, — комендант, похоже, перечислял доводы не столько для него, сколько для себя и для начальства. — Вот в церкви вам надо бы бывать каждую мессу и живете вы на индейской окраине. Но это как раз поправимо…       — Кстати, о «живёте». Я хочу дом капитана. И жену. Все, что положено.       — Дом вам положен. А жена… Тут уж простите, — комендант развел руками. — Все, что я могу сделать — поговорить с вдовой Суарес.       — Поговорите.       — И вы же понимаете… Власти могут закрыть глаза на ваше происхождение, с учетом верной службы интересам Испании и короны. Но другие офицеры и — особенно — их жёны, благородные сеньоры могут… чувствовать себя оскорбленными вашими притязаниями.       — Я понимаю. Хорошо понимаю. Но вы все же поговорите.       Секретарь коменданта, поздоровавшись с ней в приемной, сказал:       — Как в воду глядел, не стал отзывать ваше прошение о пенсии.       Сам комендант начал, покашливая и избегая ее взгляда:       — Сеньора… Мне очень жаль. Капитан Суарес погиб, исполняя долг перед короной, как истинный конкистадор… Но для вас… Потерять двоих за полтора года… Такова жизнь в колониях, к сожалению.       — Благодарю за слова соболезнования, комендант. Но мы оба знаем, что вы позвали меня говорить не только об этом, — ответила Инес.       — Об остальном вы должны уже догадываться по прошлому опыту. Как ни кощунственно это звучит в период траура… но вам необходимо либо вступить в брак с новым капитаном, либо освободить дом. Правила не изменились, увы.       — Да, я понимаю, — ответила Инес.       Комендант прокашлялся и осторожно, подбирая слова, продолжил:       — В этот раз, боюсь, ваш выбор… сложнее… Дело в том, что капитан Эухенио Эрнандес… — Он запнулся, ища подходящее определение. — Вероятно, он не совсем тот… кого бы вы… как благородная дочь идальго захотели бы видеть рядом.       — Я знаю, кто назначен капитаном. Сержант Эрнандес служил под началом моего первого мужа… и второго.       — Тогда вы понимаете, о чем я.       Инес ответила, стараясь говорить чётко и спокойно, отчеканивая каждое слово, будто зачитывая приговор собственной прежней жизни:       — У меня нет иного выбора. Я согласна.       Комендант посмотрел на нее растерянно и немного виновато.       — Простите… сеньора. Я… не ожидал. Я думал… Вы скорее предпочтёте… вернуться в Испанию.       Он помолчал, глядя на её невозмутимое лицо, и добавил тихо, почти сочувствующе:       — Если вы всё же решитесь — я всё устрою. Место найдётся.       — Благодарю. Но я уже приняла решение, — Инес ответила ровно, не опуская глаз. Её взгляд был прямым и ясным.       — Понимаю. Ради детей… — помолчав, вздохнул комендант.       — Ради будущего, — ответила Инес, и лишь ей самой было ведомо, какая сила воли потребовалась, чтобы сдержать торжествующую улыбку в уголках губ.       Комендант не нашелся, что ответить. Он был уверен, что она скорее будет голодать, чем пойдет на такое унижение. Он не знал, как она ждала этого «унижения».       Он пришел к ней, в свой новый дом, в их общую жизнь.       Без триумфа. Без вопросов. Без предупреждения. Просто пришёл.       Поймал на руки Родриго, бросившегося ему навстречу — привычно, естественно. Как будто всегда так было. Поздоровался с Марианеллой, державшей на руках Долорес.       И посмотрел на нее.       — Вы теперь капитан и будете жить с нами? — спросил Родриго.       — Да, — ответил он, не отрывая взгляд от Инес. В его глазах стоял целый мир: обещание, предвкушение и та тихая ярость, с которой охраняют самое ценное.       Он поставил сына на пол. Кивнул Марианелле. Она ответила поклоном и увела детей в патио.       Они стояли и смотрели. Никто не двигался.       Инес выдохнула:       — Венчание завтра…       — Да, — так же тихо ответил он.       Они оба чувствовали как в теле неумолимо поднимается желание. С каждым вдохом — ближе, сильнее, жарче. Венчание завтра, но…       — Сегодня… ещё не кончилось, — прошептала Инес чуть слышно, почти не дыша.       Это была не просьба, не приглашение. А правда — о том, что ждать еще сутки невыносимо. И он ответил на неё не словами.       Грань между снами и явью окончательно стерлась, растворившись в гуле крови в висках и солёном вкусе кожи. Простыни быстро напитались потом, запахами, влагой. Уже можно было называть его по имени — Эухенио. Но все ещё нельзя было громко стонать. Едва слышно поскрипывала кровать, их дыхание становилось всё чаще, всё громче, всё откровенней, рвалось наружу, но ловилось губами.       Это была не страсть, а жажда — долгая, накопленная, мучительная. Каждое прикосновение ощущалось и как впервые — слишком остро, ново, и как продолжение чего-то древнего, давно начавшегося в ином измерении. Как будто их тела помнили друг друга дольше, чем сознание.       Он касался её пальцами, как будто всё ещё боялся проснуться. Она — его губами, будто выучила его тело во снах и теперь проверяла, совпадает ли текстура кожи, вкус, ритм дыхания.       Когда он вошел в неё — она не ахнула, не вскрикнула. Только, подаваясь навстречу, всхлипнула глухо, стиснув зубы. Потому что нельзя. Потому что слишком рядом дети. Потому что еще не ночь, и стыд не ушёл, просто стал частью дико участившегося пульса.       Он замер глубоко внутри. Неподвижно. Словно хотел навсегда отпечататься в ней, в её плоти и памяти, хотел, чтобы она прочувствовала в полной мере это мгновение наполненности — так же, как чувствовал он.       А потом возобновил движение. Точно, глубоко, ритмично. Снова и снова.       И она чувствовала — не только его плоть и разливающее наслаждение внутри. Она чувствовала, как сбывается, исполняется… вену. Не как проклятие, а как окончательное и бесповоротное слияние двух половин в одно целое.       Когда всё закончилось — не сразу, а волнами, постепенно, будто отлив медленно уходил с берега, оставляя тело тяжёлым и умиротворённым, — они лежали, потные, обнявшись, спина к груди, с переплетенными на ее груди руками. И он, хрипло дыша, вжался лицом ей в вспотевшие, растрепавшиеся волосы за ухом. Молча, но Инес и не нужны были слова. Она знала: он тоже до конца не может поверить, что наконец-то — наяву. До конца жизни.       Утром им предстояло скрепить вену, свершившееся тайно, на простынях, венчанием в церкви, перед всеми. И они оба уже знали, где проведут следующую ночь. Не в этом «доме капитана» с едва уловимым, въевшимся запахом табака и призраками прошлых браков. А в его доме. На окраине, где пыльная улица переходит в джунгли, где пахнет дымом и свободой. Где можно громко стонать, не боясь чужих осуждающих ушей. Где можно плакать от счастья, не пряча слёз. Где можно быть обнажёнными — до конца. Душой, и телом. И дать их вену плоть — не сон, не видение, а новую жизнь. Дитя.