скрип костей

Каждое утро в лесной избе начиналось с того, что Рика чистила черепа. Каких только она ни повидала! Побывали в ее руках и большие, и маленькие, и рогатые, и шипастые, и многоглазые, и вовсе безглазые, и такие, что у нее не хватало слов описать, не хватало разума вообразить. Все то, что Наталица-ведьма притаскивала из только ей и ведомых мест, проходило через чуткие пальцы Рики, поддавалось и подчинялось ей, становилось гладким, будто сотворенным руками человечьего мастера из тех, кто украшает княжьи дворцы каменными фигурами полуголых рыбодевок и змеепарней.  Рика полировала витые рога, выглаживала высокие лбы, еле сдерживалась, чтоб не украсить кости резными буквицами. Один раз попробовала — и Наталица, еле усмирив взбесившийся зубастый череп, выдрала ученицу розгами, вымоченными в чертовой воде, и, не дав толком отлежаться, погнала на болото за ведром черных жаб… Нет уж, больше никаких буквиц, раз и навсегда решила Рика и с тех пор удерживала руку с резцом подальше от костей.  Что Наталица делает с готовыми черепами, ей было неведомо. Часть старая ведьма оставляла себе, вешала на частокол, зажигала в пустых глазницах алые и белые огни, чтоб отпугивали незваных гостей. А вот куда девались остальные… Рика гадала и никак не могла догадаться, а спросить у Наталицы было боязно — ведьмины розги терпеливо мокли в чертовой воде, дожидались человечьей дрожащей спины. Проще было б признать, что не ее это дело, пусть хоть в сердце болота носит, швыряет в коварные зеркальные окошки, под которыми прячутся хозяйкины хоромы из грязи, ряски, лягушачьих косточек и давно потерянных человечьих богатств. Пусть! Но нет, любопытство грызло Рику, как серая лесная мышь, робко, но неостановимо, настойчиво.  За пустыми мыслями она привычно вынула огромный череп из бочки, где он доходил, поспевал с прошлого новолуния, насухо вытерла вышитым полотенцем с жар-птицами, уложила поудобнее на стол и принялась за работу. Терла, отскребала, счищала, напевая себе под нос что-то старое, невнятное, полузабытое, похожее на колыбельную. Рике никто не пел — разве что мать, у которой ее Наталица украла давным-давно, и ведьмины коты, острозубые, лохматые, недобрые ко всем, кроме нее, ведьминого же подменыша. Но коты мурлыкали без слов, а материну песню откуда б младенцу помнить? Рика не думала об этом. Просто пела и работала, работала и пела. Кости поскрипывали под ее руками, будто бы в такт, и было ей спокойно, привычно и понятно. Солнце медленно взбиралось вверх по небесной дороге, перекатывалось, едва ли не цепляясь гладкими боками за верхушки елей. К вечеру из леса явится Наталица, принесет короб ядовитых ягод, бросит на стол серебристые змеиные шкурки, вытащит из мешка головы неведомых то ли зверей, то ли птиц…  — Не отдавай меня, ведьма. Рика подпрыгнула на лавке, уронила тряпку, которой как раз стирала костяную пыль с вычищенного лба, зашептала было обережный заговор, но подавилась словами. В глазницах черепа светились огни – но не начарованные ведьмой, не красные и не белые, а теплые, золотистые, как летний мед.  — Не отдавай, — повторил голос, странный, нелюдской, ни на что не похожий. — Старая ведьма к закату явится. Спрячь меня. Сохрани меня. — Ах ты… — начала было Рика, но череп сверкнул дико-живыми глазами и запел на незнакомом наречии. Пустой, давно мертвый, безъязыкий – но он пел, и его голос набирал силу. Стены избы качнулись, поплыли, обратились золотом и серебром. Жар-птицы на испачканном, посеревшем полотенце расправили крылья и рванулись к солнцу, сушеные жабы в кадушке заквакали отчаянно и жалобно, черепа на частоколе защелкали зубами. Изба, знакомая Рике до последнего серого паука в чердачном углу, до последнего клочка мха между старыми бревнами, вдруг охнула, и поднялась, оторвалась от земли, будто взлетела… или встала на ноги. Рика хотела зажмуриться, закрыть лицо руками, но не смогла.