Амурский вихрь

Харбин больше не пах сдобой из русской пекарни и свежим деревом новых строек. Воздух пропитался гарью, страхом и острым дымком ляодун яньцао – дешевого китайского табака, который теперь курили на каждом углу. «Москва на Сунгари», детище КВЖД, трещала под напором донесшегося из России хаоса. На улицах привычные вывески на кириллице соседствовали с кричащими иероглифами новых хозяев положения. Резкий запах ферментированного соевого соуса из соседней цзянъю лавки смешивался с вонью разбитой канализации и пылью, поднятой бегущей толпой. Яков Штольман, десяти лет, с беспокойными темными кудрями, падавшими на лоб, и прямым носом, придававшим лицу упрямое выражение, прижался к резной деревянной ширме в гостиной. За окном, на улице, где еще вчера степенно проезжали рикши с важными седоками, теперь неслись телеги, груженые узлами, кричали люди на ломаном русско-китайском пиджине, слышались выстрелы. Отец, Платон Александрович, инженер, чьи мосты и тоннели связывали Маньчжурию, метался по комнате. Его сильные руки, умевшие чертить идеальные линии, дрожали, сметая в походный мешок не чертежи, а семейную иконку в окладе, горсть царских золотых империалов, теплую телогрейку для младшей дочери Яны. – Платон! – Голос матери, Елизаветы Петровны, был тихим, но резал воздух, как струна. Она стояла в дверном проеме, затянутая в строгое шерстяное платье, уже не по моде, но прочное. Одной рукой она прижимала к себе пятилетнюю Яну. Девочка, обычно резвая, красивая, как фарфоровая куколка в витрине китайского магазина, замерла, ее большие глаза, как у матери, были полны немого вопроса. В другой руке Елизавета сжимала узел – завернутые в вощеную бумагу баоцзы (паровые булочки) и термос с крепким чаем. – Ван ждет у задней калитки. Говорит, путь на вокзал отрезан. Только через реку. Сейчас. Платон резко кивнул, не глядя. – Где Яков? – Во дворе… – Елизавета вздохнула. – Ищет тот камень … «инженерный образец». Яков почувствовал прилив стыда и злости. Камень! Гладкий, тяжелый, похожий на обломок рельса, он нашел его у полотна неделю назад. Отец тогда улыбнулся: «Хороший экземпляр, Яша. Прочный, как сталь». Теперь этот камень казался глупостью. Но он был его глупостью. Частичкой мира, где отец был богом мостов, а не дрожащим от страха беженцем. Платон распахнул резную дверь на веранду, затянутую бамбуковыми шторами. – Яков! Сейчас же! – Пап! – Яков выскочил из-за большого глиняного хуняняня (кувшина для риса), сжимая в руке ненавистный-любимый камень. Его темные кудри были в пыли, на щеке – царапина от колючего куста. – Я… я нашел! – Он протянул камень, но увидел лицо отца – серое, изможденное, с глазами, в которых горел незнакомый Якову ужас и паника. Платон схватил сына за плечо, втолкнул в дом. – Брось! Некогда! – Голос был резким, как удар хлыста. Яков сжал камень так, что острые края впились в ладонь. – Сынок, – Платон опустился перед ним, его пальцы, пахнущие чертежным углем и металлом, впились в плечи мальчика. – Мы уходим. Через Амур. Плот. Одни. Здесь очень опасно. Держись рядом. Понимаешь? Яков кивнул, глотая комок в горле. «Через Амур» звучало как приключение из книги Жюля Верна, но отец смотрел так, будто они шли на казнь. Он сунул камень в глубокий карман своей добротной шерстяной куртки – подарок на прошлое Рождество. Запах камня смешался с запахом дорогого мыла матери и ладана от иконы. * Они шли крадучись по темным хутунам (переулкам), мимо глухих стен домов с причудливыми черепичными крышами. Вел их старый китаец Ван, когда-то помогавший Платону на стройке. Его темная ханьфу (традиционная одежда) сливалась с тенями. Запах ламяня (лапши) из ночной харчевни сменился тошнотворной вонью открытой сточной канавы. Со стороны центра доносился гул, как от разъяренного зверя: крики, звон стекла, редкие выстрелы. Яков прижимался к отцу, чувствуя дрожь в его сильной руке. Рука матери, державшая Яну, была холодной и влажной. Сестра тихонько хныкала. Выход к реке открылся внезапно. Амур. Не просто река – черная, холодная бездна, широкая, как море в ночи. Ее дыхание, тяжелое и влажное, обдало лицо. Где-то вдалеке, на другом берегу, тускло мерцали огоньки – чужие, недружелюбные. Ветер свистел в ушах, неся песок и ледяные брызги. – Куай! Куай! (Быстро! Быстро!) – прошипел Ван, указывая на темную массу у воды. Плот. Несколько скрепленных веревками бревен и жердей. Он качался на волнах, жалкий и ненадежный. Якову стало страшно. Отец строил стальные мосты, а теперь они должны довериться этой груде дерева? – Лиза, Яна – в центр! Садись, держи ее крепко! – Платон помог жене и дочери устроиться на мокрых жердях, накрыв их каким-то одеялом. Его голос был командным, но Яков уловил под ним тончайшую нить паники. – Яков, ко мне! Шест! Ван толкнул плот. Холодная вода обдала ноги. Конструкция заскрипела, закачалась, нырнула носом в черноту. Течение подхватило ее, как щепку. Платон и Яков уперлись длинными, скользкими шестами в невидимое дно, пытаясь оттолкнуться. Шесты уходили в пустоту или натыкались на что-то твердое, выбиваясь из рук. Плот крутило, вода захлестывала через низкие края. Яков слышал всхлипы Яны, прерывистое дыхание матери, ругательства отца, заглушаемые ревом реки. Запах речной тины, сырого дерева и страха заполнил все. Удар. Глухой, страшный, снизу. Весь плот содрогнулся. Яков едва удержался. Он услышал треск – лопнула веревка или бревно? Второй удар. Мощнее. Как удар кузнечного молота. Плот вздыбился, стал на дыбы. Яков увидел, как мать вскрикнула, пытаясь удержать выскользнувшую из рук дочь. Отец бросил шест, рванулся к ним. – Лиза! Держи! – рев Платона потонул в грохоте. И тогда плот перевернулся. Мир опрокинулся в ледяную черноту. Холод. Обжигающий, сковывающий холод. Вода хлынула в рот, в нос, в уши. Яков захлебнулся, слепо забился в темноте. Его куртка набухла, тянула ко дну. Он вынырнул, отчаянно глотая воздух, полный брызг и воплей. Воплей матери! Пронзительный, дикий крик Яны! Рев отца! – Мама! Папа! Яна! – заорал он, выплевывая ледяную жижу. Вспышка. Отец успел зажечь фонарь! Желтый, прыгающий луч выхватил из тьмы ад. Он осветил их. Отца, яростно цепляющегося одной рукой за скользкое бревно перевернутого остова плота. Другой рукой он из последних сил удерживал мать. А мать… мать, вся в мокрых темных косах, прилипших к лицу, изо всех сил вытягивала из воды Яну! Маленькая Яна, ее белое личико искажено гримасой ужаса, ручонки судорожно цеплялись за шею матери. Вода, черная и пенистая, кипела вокруг них, хлестала по лицам, пытаясь оторвать, утащить. Луч фонаря дергался в руке отца, выхватывая то искаженное болью лицо матери, то широко раскрытые от ужаса глаза Яны, то яростное, сосредоточенное лицо отца, перекошенное нечеловеческим усилием. Якова подхватило течение. Оно рвануло его прочь от этого светлого пятна ужаса посреди черной реки. Он попытался плыть, но волна накрыла с головой. Он снова вынырнул, отчаянно замахав руками. – Папа! – его крик был полным отчаяния. И в этот момент луч фонаря метнулся, нашел его. Ослепил. И в этом луче Яков увидел лицо отца. Вся ярость борьбы исчезла. Остался только чистый, немой ужас. Ужас и понимание. Понимание невозможности помочь. Глаза Платона, широко раскрытые, смотрели прямо на Якова через бурлящую воду. В них не было надежды. Только прощание. И обреченность. Потом луч дернулся, рванулся обратно, к Елизавете и Яне, которые исчезали во мраке. И тьма поглотила их. Мать. Отца. Сестренку. Свет фонаря пропал. Остался только рев Амура и ледяной мрак. Якова несло течением. Он бился, захлебывался, терял сознание и снова выныривал. Потом его ударило о что-то твердое. Корни? Бревно? Он не понял. Инстинкт заставил вцепиться мертвой хваткой. Из последних сил он выполз на вязкий берег, отполз подальше от ревущей черной пустоты и рухнул на сырой песок. Его выворачивало от кашля, тело сотрясала дрожь, не от холода, а от шока. Он лежал лицом вниз, чувствуя песок на губах, и знал. Знать было страшнее видеть. Они ушли под воду. Все. Навсегда. Река забрала их. Оставив его одного. Совсем одного. * Он не помнил, как шел. Мокрый, в разорванной куртке, стягивающей грудь, с камнем, зажатым в окоченевшей руке как единственное доказательство того, что прошлое было реальностью. Он брел по каменистой дороге, мимо полей, засаженных гаоляном (сорго), запах которого смешивался с вонью его мокрой одежды. Иногда проезжали телеги, груженые мешками или солдатами в гимнастерках цвета хаки. На него орали что-то незнакомое, гортанное. Он не реагировал. Внутри была ледяная пустота. Дорога привела к поселку. Не Харбин. Убогие деревянные бараки, покосившиеся заборы из жердей. Грязь. В центре – здание побольше, с прибитой к стене жестяной звездой, выкрашенной в тускло-красный цвет. У крыльца стояли кони, жевали овес из торб. Двое мужчин в кожанках и с маузерами на поясах курили, сплевывая мокроту на землю. Один заметил Якова. – Эй, шпана! Чего бредишь? – крикнул он, и запах дешевого самосада и махорки донесся до Якова. – Чей будешь? Или беспризорный уже? Яков остановился. Смотрел пустыми глазами. Слова не шли. Только картина: луч света, лицо отца с немым криком, черная вода. – Глянь-ка, Степка, – сказал второй, подходя. Грубые пальцы в засаленной перчатке подняли подбородок Якова. – Весь как вымоченный сухарь. И в рванье. Белогвардейское отродье, поди? Родителей твоих, буржуев, народная воля покарала? – Он ткнул пальцем в грудь Якова. – Говори! Как звать? Откуда? Яков молчал. Его мир сузился до холодного камня в руке и рева воды в ушах. Родителей нет. Яны нет. Только река. – Ну и ладно, – буркнул первый. – Тащи в комендатуру. Пусть комиссар разберется. В детдом, что ли, определят. Там хоть баланду да чикырку (махорку) научим курить. – Он грубо схватил Якова за шиворот и потащил к крыльцу. Якова втолкнули в комнату. Запах ударил в нос: дешевый табак, портяночный дух от сапог, карболка, кислая баланда (похлебка) и что-то металлическое – оружие? Пот? На стене – большой, грубо намалеванный плакат с рабочим, бьющим молотом по земному шару. За столом из неструганых досок сидел человек в гимнастерке без погон, с лицом, изрытым оспинами. На столе – самовар с отбитым носиком, оловянная кружка, папка с бумагами. – Нашел кого? – спросил оспиный хрипло. – Беспризорник, товарищ комиссар. У Березовой станции. Мокрый, как крыса. Молчок. Комиссар прищурился, окинул Якова оценивающим взглядом. – Имя? Молчание. – Фамилия? Молчание. Камень в руке Якова был теплее, чем вся комната. – Родители? Яков вздрогнул. Черная вода. Луч света. Лицо отца. Он качнул головой, сжав губы. – Померли? – уточнил комиссар без эмоций. Яков кивнул. Один раз. Коротко. – Ладно, – комиссар махнул рукой. – Запиши: «Беспризорный. Найден у ст. Березовая. Родители погибли. Имя – неизвестно». Отведи в приемник. В бараке номер три место есть. – Он уже отвернулся, беря бумагу. Якова снова потащили. По грязному коридору, мимо закрытых дверей, из-за которых доносились голоса, смех, плач ребенка. Пахло щами и клопами. Открыли дверь в длинный барак. Ряды двухэтажных нар, застеленных серыми солдатскими одеялами. Воздух густой – спертый, с примесью дезинфекции, немытого тела, тлена. Тени детей копошились на нарах. На него смотрели десятки глаз – тусклых, любопытных, враждебных. – Вот твое, – страж толкнул Якова к нижней наре в углу. Там лежала грубая дерюга вместо матраса. – Вещи сдай. Камень этот – брось, хлам. Яков инстинктивно сжал камень сильнее, прижав к груди. Он не был хламом. Он был всем, что осталось от мостов, от запаха материнского мыла, от голоса отца, говорившего «Хороший экземпляр, Яша». От мира до Амура. Страж фыркнул и ушел, захлопнув дверь. Яков стоял посреди враждебного мира, мокрый, дрожащий, с камнем в руке. В ушах все еще ревел Амур. И в этом реве звучал последний немой крик отца. Он был один. Выброшенный Амурским вихрем на чужой, жесткий берег под красной звездой. Берег, где его имя и прошлое растворились в черной воде, оставив только номер у нар и холод камня в руке. Выжить. Любой ценой. Но как?