Пыль на клавишах

Сладковато-приторный шлейф одеколона Маркова въелся не только в стены дома начлага, но и в сознание Анны. Прошло три дня после его визита, но девушка все еще вздрагивала, входя в комнату по утрам, ожидая вновь ощутить этот отвратительный запах – смесь показной роскоши и подспудного смрада смерти. Он витал в воздухе, как невидимое предупреждение. Как напоминание о том, что хрупкое равновесие ее существования раскололось, и теперь трещина угрожающе зияла. Яков Платонович оправился от простуды почти полностью. Бледность осталась, под глазами залегли синеватые тени, выдававшие усталость и напряжение, но сила вернулась в его движения, а в глазах – привычная стальная собранность. Слишком привычная. Он работал за столом с удвоенной, почти маниакальной интенсивностью. Бумаги летали, перо скрипело безостановочно. Он отдавал приказания конвоирам резко, отрывисто, без лишних слов. Казалось, он пытался завалить себя работой, чтобы не оставалось времени ни на мысли, ни на взгляды, ни на то невысказанное напряжение, которое после ночи колыбельной и визита Маркова стало почти осязаемым. Их общение свелось к абсолютному минимуму, к формальным фразам о еде и лекарствах, произносимым сквозь зубы. Каждое случайное соприкосновение взглядов было как удар током – коротким, болезненным, заставлявшим обоих немедленно отводить глаза. Почему? Яков словно возвел вокруг себя новую, еще более высокую и неприступную стену, отгородившись не только от лагеря, но и от нее, от этой комнаты, от самого себя. В его скупых движениях, в резком повороте головы, когда она входила, Анна читала предупреждение: Держись подальше. Не напоминай. Не провоцируй. Это было невыносимо. Страх перед Марковым, его пронизывающими ледяными глазами, его намеками на «запрос из-за границы», смешивался со смущением, гневом и странной, предательской обидой на Якова Платоновича. Он видел ее слабость, слышал ее душу, раскрытую в песне, а теперь отгородился, как от заразы. Она чувствовала себя загнанным зверем в этой чистой, натопленной клетке. Стены давили, тишина между ними гудела, как натянутая струна перед тем, как порваться. Ей нужно было вырваться. Хотя бы на час. Хотя бы туда, где не пахнет Марковым, где не видно Якова, где можно забыть о собственной беспомощности и страхе. Возможность представилась неожиданно. Утром, когда Анне принесли пайку хлеба и баланду из кухни (Яков Платонович теперь ел в доме редко, предпочитая столовую комсостава), он, не поднимая головы от бумаг, бросил: – В клуб сегодня поведешь бригаду женщин из третьего барака. Там помыть полы надо. Грязища после вчерашнего «культмассового мероприятия». Конвоир будет у крыльца в три. Анна замерла с миской в руках. Клуб. Это было другое здание, в стороне от бараков, у самого забора. Старый дореволюционный барак, переоборудованный силами зеков «очаг культуры». Там показывали кинохронику, иногда устраивали самодеятельные концерты или лекции о вредителях. Она была там лишь раз, вскоре после прибытия, на обязательном «политзанятии». Помнила запах сырости, табака и немытого тела, скрипучие скамьи и маленькую сцену. И… пианино. Старое, покрытое пылью и следами от стаканов, стоявшее у стены. – Поняла, – ответила она ровно, поставив миску на стол. Сердце почему-то забилось сильнее. Клуб. Воздух. Пространство. Хотя бы иллюзия свободы от этого дома, от этого взгляда. * Третий барак встретил ее привычной смесью вони, чада и апатии. Нади не было – ее бригаду угнали на дальний лесоповал. Вера, сидевшая на нарах и пытавшаяся заштопать прожженную варежку, подняла на Анну запавшие, мутные глаза. В них не было прежней злобы, только бесконечная усталость и отрешенность. Она сильно похудела, кожа на лице обвисла желтыми складками. – Ну что, барская дочка, наводить лоск пришла? – хрипло спросила она, но без прежней ярости. Голос был пустым. – В клуб. Мыть полы, – коротко сказала Анна, избегая ее взгляда. Она видела, как дрожат тонкие руки Веры, как с трудом движется иголка. Ей вдруг до боли захотелось отдать ей свой паек, сделать что-то, но она знала – Вера не возьмет. Гордость, смешанная с ненавистью, еще не вымерла окончательно. А любое проявление жалости могло быть воспринято как насмешка. – Клуб… – Вера усмехнулась, обнажив почерневшие зубы. – Помойка. Туда только штрафников гоняют, да таких, как мы. Чтоб к культурке приобщились. – Она плюнула в сторону. – Ну что, барыни? Поднимайся, к культурке готовься! – крикнула она лежавшим рядом женщинам. Поднялись медленно, с глухими стонами. Пять теней в грязных, прожженных телогрейках, с тусклыми, безразличными лицами. Анна узнала одну из них – ту самую старуху, которую она видела умирающей в снегу у санчасти. Женщина выжила, но выглядела как призрак – седые космы торчали из-под платка, глаза смотрели в никуда, губы беззвучно шевелились. Анна сжала кулаки. Сульфадимезин… Он, возможно, спас Якова. А эта женщина… Ее просто выбросили обратно в барак. Конвоир – тот самый молодой прыщавый парень, что передавал приказ о визите Маркова, – ждал у крыльца. Увидев Анну, он невольно съежился, отвел взгляд. Имя Маркова явно наложило отпечаток. – Миронова? Пятеро? Пошли, – буркнул он, щелкнув затвором винтовки для важности. Дорога к клубу пролегала через плац. Колючая проволока, затянутая инеем, казалась еще выше, еще неприступнее под низким серым небом. Вышки по углам, силуэты часовых с винтовками наперевес. Холодный ветер, пронизывающий до костей, нес поземку, забивая снегом следы. Женщины шли, сгорбившись, спотыкаясь на утоптанном снегу, их дыхание клубилось белыми облачками. Конвоир шагал сзади, поглядывая по сторонам. Анна шла во главе, стараясь держать спину прямо, как учил отец: «Осанка, Аня, это твоя броня». Но броня трещала по швам. Каждый шаг по этой открытой, продуваемой всеми ветрами площади, под прицелом сторожевых вышек, напоминал о ее абсолютной беззащитности. Марков где-то здесь? Следит ли он сейчас из-за темного окна своей конторы? Этот ледяной, сканирующий взгляд… Клуб оказался таким же унылым, как в памяти. Низкое, длинное здание из почерневших бревен. Кривая вывеска «Культурно-Воспитательная Часть» висела на одной петле. Внутри пахло плесенью, кислым потом, дешевым самогоном (употребляли вольнонаемные) и пеплом – видимо, печка топилась сырыми дровами. Скамьи были сдвинуты в кучу, на полу – окурки, ореховая скорлупа, лужицы засохшей грязи и что-то темное, похожее на рвоту. На маленькой сцене валялись обрывки декораций – картонный молот и серп, измазанные краской. – Ну, красавицы, – процедил конвоир, останавливаясь у входа. – Знаете, что делать. Быстро и чисто. Я тут. – Он прислонился к косяку, достал кисет и стал скручивать цигарку, явно не собираясь помогать. – Миронова, ты за старшую и ты не мой особо, тебе велено только работу проверить. Анна кивнула. Она огляделась. И снова увидела его. Пианино. Оно стояло в углу, у стены, недалеко от сцены. Старое, массивное, вероятно, еще дореволюционное. Красное дерево (или то, что когда-то им было) покрыто толстым слоем пыли, царапинами и темными кольцами от стаканов. Крышка была закрыта, на ней тоже лежал серый налет забвения. Клавиатура скрыта под фанерной крышкой. Рядом валялась пустая бутылка из-под портвейна. Казалось, инструмент давно смирился со своей ролью немого свидетеля лагерного угара. «Мыть полы…» – мысленно повторила Анна приказ Штольмана. Она раздала женщинам тряпки и жесткие щетки, принесенные конвоиром, указала на ведро с ледяной водой у входа. Женщины молча принялись за работу, сгорбившись, скребя засохшую грязь без энтузиазма. Старуха просто села на корточки у ведра и уставилась в воду, покачиваясь. Анна взяла тряпку и щетку. Начала с дальнего угла, методично оттирая грязь. Пыль поднималась тучами, щекоча в носу. Шум воды, скрежет щеток, редкие кашляющие звуки женщин – все это сливалось в унылую какофонию. Она сосредоточилась на движении рук, на ритме работы, пытаясь заглушить тревожные мысли. Но взгляд раз за разом возвращался к пианино. Оно стояло, как немой укор, как напоминание о другой жизни. О жизни, где музыка была воздухом, а не пылью на клавишах старого, никому не нужного инструмента. Она подошла ближе, протирая пол вокруг него. Пыль здесь была особенно густой. Анна наклонилась, провела тряпкой по боковой стенке. Под слоем серой ворсистой пыли проглянул темный, благородный оттенок дерева. Она провела пальцем – дерево было гладким, холодным. Воспоминание нахлынуло, как волна: папин кабинет в Харбине, его любимое пианино «Беккер», полированная черная поверхность, в которой отражались свечи. Она и мама, играющие в четыре руки… Моцарта? Шуберта? Звуки смеха, запах воска и старых книг… Боль сжала горло. Ее рука, почти без ее воли, потянулась к фанерной крышке, закрывавшей клавиши. Грязные, обмороженные пальцы коснулись шершавой фанеры. Она приподняла край. Пыль осыпалась вниз. Под крышкой открылся ряд клавиш – слоновая кость, пожелтевшая, потрескавшаяся, с темными пятнами от пальцев и, возможно, крови. Черные клавиши – изношенный эбонит. Анна замерла. Ее дыхание стало прерывистым. Она оглянулась. Женщины были поглощены своей работой, конвоир у входа затягивался самокруткой, глядя в потолок. Никто не смотрел на нее. Она откинула фанерную крышку. Она упала на пол с глухим стуком. Конвоир вздрогнул, обернулся. – Что там? – крикнул он. – Крышка упала, – отозвалась Анна, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Ничего. Он хмыкнул и снова отвернулся. Анна смотрела на клавиши. Они казались ей живыми. Спящими. Замерзшими. Ее руки дрожали. Она протянула указательный палец, медленно, как будто боясь обжечься. Коснулась средней «до». Клавиша была холодной, твердой. Она слегка надавила. Звука не было. Пианино было расстроено или вообще неисправно? Но Анна почувствовала слабое сопротивление механики, едва заметное движение молоточка где-то внутри. Она нажала сильнее. Тихий, дребезжащий, фальшивый звук сорвался с инструмента и тут же умер в пыльном воздухе клуба. Жалкий, уродливый звук. Но это был звук. Музыкальный звук. Сердце Анны бешено заколотилось. Что она делает? Это безумие! Если кто-то услышит… Если конвоир… Если Марков… Но ее пальцы, словно помня свое истинное предназначение, уже скользили по пыльным клавишам. Они искали знакомые позиции, нащупывали интервалы. Она нажала аккорд – до-мажор. Звук был грязным, расстроенным, но это был аккорд. Вибрация прошла сквозь дерево корпуса, отозвалась в ее ладони, лежащей на крышке. Она закрыла глаза. Играть. Хотя бы минуту. Хотя бы жалкий обрывок чего-то. Забыть. Забыть лагерь, Маркова, Якова, его взгляд, свою беспомощность. Забыть, кто она здесь. Вспомнить, кем она была. Кем она могла бы быть. Она положила обе руки на клавиши. Пальцы, огрубевшие от работы, все еще помнили. Они помнили легкость пассажей, силу аккордов, нежность мелодии. Она нажала первые ноты. Простую, печальную мелодию. Шопен. Ноктюрн до-диез минор. Тот самый, который играла мама в хмурые вечера. Первые звуки вырвались тихими, кашляющими всхлипами. Пианино дребезжало, струны звенели фальшиво, педаль скрипела. Но Анна не слышала фальши. Она слышала музыку сквозь разруху. Она играла. Сначала неуверенно, робко, боясь каждого звука. Потом сильнее. Ее пальцы оживали, вспоминая сложные пассажи, выразительные акценты. Она вжимала клавиши, пытаясь выжать из старого инструмента хоть каплю красоты, хоть тень былого благородства. Музыка лилась – корявая, фальшивая, но невероятно живая и страстная в этом мертвом месте. Это был крик. Крик души, запертой в аду. Плач по утраченному миру. Мольба о пощаде. Она забыла обо всем. О женщинах, которые остановились, уставившись на нее с немым изумлением. О конвоире, который выронил самокрутку и открыл рот. О лагере за стенами. Об особисте. О Якове. Она играла только для себя. Для той Анны, что осталась в Харбине, рядом с родителями и их «Беккером». Она играла, и слезы текли по ее щекам, оставляя чистые дорожки на запыленной коже. Она играла, и весь ужас, вся боль, вся тоска выливались в эти диссонансные, но такие искренние звуки. В порыве, когда мелодия достигла кульминации, резкое движение головы сбросило с нее грубый платок. Он соскользнул на плечи, а потом упал на клавиши, подняв облачко пыли. И тогда все увидели ее волосы. Длинную, толстую, темно-русую косу, выбившуюся из-под платка. Она упала ей на спину, тяжелая, живая, перехваченная у шеи простой бечевкой. Пыль серебрилась на темных волосах. В полумраке клуба, в облаке поднятой пыли, с мокрыми от слез глазами и пальцами, летающими по клавишам, Анна была потрясающе, неземно красива. Красива своей хрупкостью, прозрачной кожей и этой дикой, отчаянной силой, рвущейся наружу через музыку. Красива осанкой, не сломленной лагерем, и этим внезапным проявлением утраченной грации. Она была как призрак другого мира, явившийся в самом сердце ада. * Кирилл Владимирович Марков вышел из своего кабинета в Особом отделе. Дела. Вечные дела. Донесения, рапорты о «настроениях», протоколы допросов, списки на этап, списки на… ликвидацию. Иногда эта рутина становилась невыносимо скучной. Ему нужен был глоток свежего воздуха. Вернее, глоток лагерного воздуха – тяжелого, пропитанного страхом и отчаянием, который он вдыхал как аромат своей власти. Он накинул добротное серое пальто, поправил галстук, взял трость с хищной птицей. Неспешно прошелся по коридору, кивая подчинённым, которые вжимались в стены при его появлении. Его ледяные глаза скользили по лицам, выискивая малейший признак слабости, страха или, не дай бог, непочтения. Ничего. Сплошное подобострастие и ужас. Предсказуемо. Скучно. Он вышел наружу. Резкий морозный воздух ударил в лицо. Поземка кружила снежной пылью. Марков сделал несколько шагов, наслаждаясь ощущением чистоты и холода после душного кабинета. Его взгляд автоматически скользнул по плацу, по вышкам, по силуэтам зеков, копошащихся у склада. Ничего интересного. Он уже было собрался вернуться, как вдруг… его слух уловил нечто. Не крик, не лязг железа, не привычную лагерную ругань. Что-то… другое. Приглушенный, дребезжащий звук. Музыка? Невозможно. В лагере? Он нахмурился, прислушался. Звук доносился со стороны клуба. Да, определенно оттуда. Кто-то… играет? На чем? На том древнем развалюхе-пианино? Марков усмехнулся про себя. Наверняка какой-нибудь пьяный конвоир или залетный «культработник» из вольнонаемных дурачится. Но звук… Он был странно настойчивым. И знакомым. Шопен? Ноктюрн? Играли на ужасном, расстроенном инструменте, но… с каким-то диким, отчаянным чувством. Любопытство, холодное и цепкое, заставило его изменить направление. Он двинулся к клубу, ступая легко, несмотря на трость, его сапоги почти бесшумно врезались в снег. Подойдя к заколоченному окну сбоку от входа, он нашел узкую щель между досками. Прильнул глазом. Сначала он увидел только полумрак и фигуры женщин с тряпками, застывших как истуканы. Потом его взгляд нашел источник звука. И он замер. Анна Миронова. Она сидела за старым пианино, ее спина была напряжена, плечи отведены назад с той самой, бессознательной аристократической выправкой, которую он отметил при первой встрече. Ее пальцы, тонкие и удивительно ловкие даже в своей огрубелости, порхали по клавишам с лихорадочной скоростью, выжимая из разбитого инструмента жалкие, но полные невероятной экспрессии звуки. Слезы блестели на ее щеках в слабом свете, падавшем из окна. Но не это поразило Маркова больше всего. Ее коса. Эта восхитительная, темная, тяжелая коса, выпавшая из-под платка и лежащая на ее спине, как драгоценный шлейф. Она мерцала в полутьме, подчеркивая изящный изгиб шеи, хрупкость плеч. В этом мгновении, замерзшая, плачущая, играющая фальшиво на убитом пианино посреди лагерной помойки, Анна Викторовна Миронова была ослепительна. В ней была та самая неуловимая субстанция – внутренний свет, трагическая красота души, прорывающаяся сквозь грязь и отчаяние. Красота, которая не гнется. Талант, который не умирает. Марков ощутил резкий, почти болезненный толчок под диафрагмой. Не просто вожделение, хотя и оно мгновенно вспыхнуло, горячее и хищное. Это было нечто большее. Восхищение. Жгучее, ядовитое восхищение. Вот она какая, подумал он с ледяным восторгом. Вот что скрывается под телогрейкой и страхом. Алмаз в навозе. Его взгляд скользнул по ее фигуре, задержался на линии талии, угадываемой даже под грубой тканью, на изгибе спины, на этой косе… Он представил ее не здесь. Представил в своем кабинете. Не в доме начлага, а в его логове. Очищенную, одетую в что-то… подходящее. Шелк, возможно. Сидящей не за этим уродством, а за хорошим инструментом. Играющей для него. Только для него. Играющей, а потом… Потом те самые руки, что сейчас выжимали музыку из рухляди, будут касаться его. Те губы… Он представил ее лицо, раскрасневшееся не от холода и слез, а от страсти. Его страсти. Он представил, как эта внутренняя сила, этот огонь, который он сейчас увидел, будет направлен на него, будет принадлежать ему. Будет питать его. И тут же, как удар хлыста, пришла другая мысль: Она играет для Штольмана. Этот звук, эта красота – все это происходит в лагере, которым командует Яков Платонович. Все это существует под его, пусть и временно ослабевшей, но все еще властью. Она живет в его доме. Он видит ее каждый день. Бешеная, черная зависть вонзилась в Маркова острее ножа. Штольман. Этот выскочка, этот «эффективный управленец» системы, этот прагматичный солдафон. Что он понимает в такой женщине? Что он может ей дать? Суп из гнилой капусты и взгляды украдкой? Марков почти физически ощутил презрение. Нет, между ними ничего нет. Не может быть. Штольман слишком правильный, слишком зашоренный, слишком боится тени. Он держит ее как вещь, как удобную домработницу, даже не понимая, какое сокровище под его крышей. Он не смеет прикоснуться. Не смеет взять. Но он, Кирилл Владимирович Марков, смеет. Он понимает. Он ценит. И он возьмет. Эта мысль оформилась с кристальной ясностью и ледяной решимостью. Анна Миронова будет его. Не наложницей в бараке, не служанкой. Его личной драгоценностью. Его трофеем. Его способом сломить Штольмана окончательно. План созрел мгновенно, как всегда. Штольман – помеха. Опасная помеха, с его странной сентиментальностью к «бывшим», с его прошлым в Китае, с этим злополучным «запросом из-за границы». Он слаб. Он допустил ошибку – позволил этой женщине подойти слишком близко. Марков это видел. Видел его реакцию, когда он, Марков, слишком откровенно смотрел на нее. Штольман защищал ее. Значит, она – его ахиллесова пята. Его слабость, которую Марков намерен использовать по полной. Пора убрать Штольмана. Аккуратно. Неотвратимо. Через его же слабость. Через Анну. Или через его «деликатное» прошлое. Или через оба канала сразу. Доказательства «антисоветской деятельности»? Связи с эмигрантами? Саботаж? Сокрытие вредительской дочери профессора? Способ найдется. А когда Штольман исчезнет – сгниет в карцере, отправится на этап, или, что еще лучше, получит пулю в затылок по приговору тройки – Анна останется одинокой. Совершенно беззащитной. И тогда… Тогда он, Марков, протянет руку. Спасет ее. Из лагерной трясины. Заберет к себе. Сделает своей. Она будет благодарна. Обязана будет. И он насладится этой благодарностью сполна. Он заставит ее играть. Для него одного. Он снимет с нее эту грубую одежду и облачит в шелка. Он прикоснется к этой косе… Он сломает ее гордость и превратит ее силу в послушное орудие своего удовольствия. Удовлетворение, сладкое и жестокое, разлилось по его жилам. Он смотрел на Анну, на ее игру, на ее слезы, на ее косу – и видел уже не просто арестантку, а свою будущую собственность, которую пора начинать беречь. Свое самое ценное приобретение в этой игре под названием лагерь. Он мысленно погладил серебряную голову хищной птицы на своей трости. Скоро. Очень скоро. * Последний аккорд прозвучал как стон. Затих, растворившись в пыльном воздухе. Анна опустила руки на колени. Они дрожали. Все тело дрожало от напряжения, от выплеснутых эмоций. В ушах еще звенел диссонанс, но в душе было странное, непривычное чувство – опустошение, но и очищение. Как после долгого плача. Тишина в клубе стала абсолютной. Даже конвоир не шевелился. Женщины смотрели на нее – кто с немым удивлением, кто с тупым непониманием, старуха – все так же в никуда. Анна вдруг осознала, что платок слетел. Она резко подняла руку, нащупала косу на спине. Горячий стыд залил лицо. Что она наделала? Она вскочила, как ужаленная, подняла платок с клавиш, смахнула пыль, торопливо, неловко натянула его на голову, пытаясь спрятать косу. Ее движения были резкими, паническими. И в этот момент она услышала. Четкий, негромкий, но совершенно отчетливый звук. Шорох на входе в клуб. Это был звук присутствия. Звук наблюдения. Анна замерла, вся превратившись в слух. Кто-то негромко разговаривал с конвоиром, а конвоир почтительно слушал. Кровь отхлынула от лица. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Кто?Кто снаружи? Часовой? Или… Он? Страх, липкий и парализующий, сковал ее. Марков. Это мог быть только он. Штольман бы зашел и всех разогнал. Ледяные глаза особиста, его сладковато-гнилостный запах вдруг показались ей совсем рядом. Он видел. Он слышал. Все. – Работать! – ее собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине. – Быстро! Кончайте и уходим! Она схватила тряпку, судорожно начала тереть уже чистый пол возле пианино, стараясь не смотреть в сторону двери. Женщины встрепенулись, засуетились. Конвоир, наконец пришедший в себя после таинственной беседы, заворчал: – Да, да, шевелитесь! Кто там шлялся? Никого? Ладно… Заканчивай, Миронова, и марш обратно. Анна кивнула, не поднимая головы. Она чувствовала спиной этот взгляд, даже если его уже не было. Чувствовала, как запах гнили Маркова смешался с запахом пыли и старого дерева. Она торопливо прикрыла фанерной крышкой клавиши пианино, словно хороня только что ожившую часть себя. Пианино снова стало немым, пыльным уродцем. Но Анна знала – что-то изменилось безвозвратно. Она показала себя. И ее увидели. Самый опасный хищник в этом лесу увидел ее слабость и ее силу. Обратный путь по плацу казался ей бесконечным. Она шла, опустив голову, чувствуя на себе тысячи невидимых глаз – с вышек, из окон конторы Особого отдела. Каждый шаг отдавался эхом в ее воспаленном сознании. Она слышала не скрип снега под ногами, а фальшивые звуки ноктюрна. Видела не серый снег, а отражение своих рук на полированных клавишах родительского «Беккера». И над всем этим – холодные, оценивающие, голодные глаза Кирилла Владимировича Маркова. И его мысль, которую она почти слышала: Ты будешь моей. Когда они подошли к дому начлага, Яков как раз выходил. Он был в шинели, папаха надвинута на лоб. Увидев Анну и женщин, он на мгновение остановил на ней взгляд. Быстрый, пронзительный. Возможно, он заметил ее бледность, ее растерянный вид, следы слез, которые она не успела стереть до конца. Возможно, просто почувствовал что-то неладное. Его глаза сузились. Но он ничего не сказал. Прошел мимо, кивнув конвоиру, и зашагал в сторону комендатуры, его фигура быстро растворилась в поземке. Анна вошла в дом. Тепло и запах печного дыма обволакивали, но не приносили успокоения. Она сняла телогрейку, платок. Коса тяжело упала на спину. Она подошла к печи, машинально поставила чайник. Руки все еще дрожали. Она закрыла глаза, пытаясь прогнать навязчивый образ: щель в окне клуба и бледный блик за ней. Был ли он? Не привиделось ли? Но в душе не было сомнений. Он был там. Он видел. Он слышал. Он заявил на нее свои права. Не словами. Взглядом. Намерением. Запахом угрозы, который теперь казался сильнее, чем запах его одеколона. Она провела рукой по косе. Пыль лагерного клуба серебрилась на темных волосах, как иней. Как пепел. Анна вдруг поняла, что сыграла не только ноктюрн. Она сыграла свою собственную похоронную песнь. Или приглашение на охоту. Теперь хищник знал свою добычу. И он не отступит.