Оборванная связь

Холод. Он был не просто температурой воздуха, он был сутью этого места. Вечная мерзлота под ногами, вечная мерзлота в душах. С недавних пор Штольман стал регулярно отпускать ее из дома. Ненадолго. В женский барак, в клуб, на несложные работы. Сегодня воздух в бараке женского лагерного отделения висел тяжелой, промозглой пеленой, пропитанный запахами немытого тела, дезинфекции, отчаяния и тлена. Анна, сидя на краю нар рядом с Надей, пыталась согреть подругу, растирая ее тонкие, костлявые руки, обмотанные в грязные тряпки. Она сунула ей небольшой кусочек сахара. Последний. Надя дрожала мелкой дрожью, ее лицо под слоем грязи и копоти от печурки было землистого цвета, глаза ввалились глубоко, словно уже заглядывали куда-то внутрь, за пределы этого ада. – Держись, Надь, – шептала Анна, прижимаясь плечом к костлявому плечу подруги. – Сегодня вечером, может, похлебка погуще будет. Или картошину дадут. Две. Надя слабо качнула головой, ее губы, потрескавшиеся от мороза, едва шевельнулись: – Не... не надо мне. Отдам Вере. Она... совсем плоха. Дышать... не может. Как та баба... помнишь? На этапе... Хрипит... Анна помнила. Помнила ту женщину, которая умерла у нее на глазах в товарном вагоне, задыхаясь, с пеной у рта. Помнила, как ее тело просто выбросили на каком-то разъезде, в снег. Помнила трупы, которые видела по дороге в баню в первые дни. Смерть здесь была обыденностью, как снег зимой. Но когда она касалась тех, кто был рядом... Это было другое. Надя воровала. Анна знала это давно. Не из жадности, не из злого умысла. Из той же животной, слепой потребности выжить, что гнала всех здешних обитателей. Но Надя воровала систематически и с риском, несоразмерным жалкой добыче. Иногда Анне казалось, что Надя постепенно сходит с ума. Горсть картошки из склада. Кусок мыла из бани. Хлеб у зазевавшейся вахтерши. Мелочи. Но для Нади – глоток воздуха для нее самой и для тех, кого она по-своему, по-лагерному, любила. Для Веры, умиравшей от чахотки в соседнем бараке. Для глухонемой девчонки Галочки, которой Надя приносила кусочки хлеба, отрывая от своего скудного пайка. Для самой Анны в первые, самые страшные дни, когда Надя делилась последним куском, поддерживая словом и этим немым жестом солидарности обреченных. Надя была милосердна ко всем. Даже к ней, к Анне, которую здесь все ненавидели. – Зачем ты рисковала? – прошептала Анна вчера вечером в клубе, когда Надя, дрожа от страха и холода, сунула ей в руку полусгнившую морковку. – Тебя же поймают! Тебя... – Вере, – просто ответила Надя, ее глаза были огромными, полными страха, но и странной решимости. – Ей... легче стало. От картошки... вчерашней. Дышать... чуть легче. И Галочка... улыбнулась. – Она попыталась улыбнуться сама, но получился жалкий оскал. – А тебе... тоже надо. Ты... не сломайся там, у него. Держись, барчуха. Именно тогда их заметила Степанида, бригадирша, из уголовниц, злобная и доносившая Маркову за лишнюю пайку хлеба. Ее маленькие, свиные глазки блеснули торжеством. Надя всегда была для нее бельмом на глазу – тихая, не лебезила, не воровала у своих, помогала "доходягам". Идеальная жертва для показательной расправы. Надя сжалась, спрятав морковку за спину. Анна инстинктивно встала перед подругой. – Что у тебя там, стерва? – прошипела Степанида, толкая Анну в грудь. – Драгоценности для барчухи несёшь? Показывай! – Ничего у нее нет! – выдохнула Анна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – А ну отойди, приживалка! Не твоего ума дело! – Степанида ловко, с силой, отшвырнула Анну в сторону. Та ударилась о стену, потеряв равновесие. Бригадирша вырвала морковку из рук Нади. – Ага! Воровка! Гнида! Я так и знала! Иди сюда! Конвоир! Воровка поймана! Надю поволокли к выходу. Она не сопротивлялась, лишь оглянулась на Анну один раз. Взгляд ее был пустым, обреченным. Анна вскочила, хотела броситься следом, но ее остановили другие женщины, прижав к полу. – Сиди, дура! Сама под расстрел пойдешь! – прошипела одна. – Надьку свою спасаешь? Себя спасай! – бросила другая с ненавистью. Только старая Марфа, сидевшая в углу, покачала головой, беззубый рот ее шевельнулся: "Бедные девчонки... Обе не жильцы..." Страшная весть пришла утром, как удар обухом: при обыске у Нади нашли ворованный хлеб. Не морковку – хлеб! Полбуханкой черного, кирпичного. Анна не верила. Надя никогда не брала столько! Это была провокация. Подстава. Степанида явно подбросила. Но доказательств не было. Только факт: Надя – воровала систематически. И поймана с поличным. Приговор был предрешен. В лагере гостило столичное начальство, с проверкой. Марков показательно лютовал. * * * Плац. Огромное, утоптанное, грязное поле, огороженное колючей проволокой. Символ абсолютной власти и абсолютного бесправия. Здесь проводили построения, здесь объявляли приговоры. Сегодня – судили. Холодный, пронизывающий ветер гнал по плацу колючую снежную крупу, бил в лица. Стоящие шеренгами зэки, закутанные в лохмотья, понурив головы, напоминали стадо обреченных овец. Анна, несмотря на свое "привилегированное" положение секретарши начлага, стояла среди них. Яков не приказал ей остаться дома. Возможно, считал, что это ее дело. Возможно, хотел, чтобы она видела. Видела бесплодность любых надежд. (На деле отправить ее приказал Марков) На плацу, на небольшом возвышении, стояли Яков Штольман, начальник лагеря, его лицо было каменным, непроницаемым, и Марков, особист. Рядом с ними - высокие чины по линии НКВД. Марков курил папиросу, его тонкие губы растянулись в едва заметной усмешке. Его ледяные глаза с удовольствием скользили по толпе, выискивая страх. Он нашел Анну. Его взгляд задержался на ней на мгновение дольше, чем на других, с циничной оценкой и предвкушением. Анна почувствовала, как ее тошнит от этого взгляда, от страха за Надю, от собственной беспомощности. Привели Надю. Ее вели два конвоира, держа под руки. Она едва шла, волоча ноги. Лицо ее было белым, как снег, глаза огромными, темными впадинами. Она не смотрела по сторонам. Казалось, она уже не здесь. На ней была та же рваная телогрейка, те же обмотки на ногах. Только руки были связаны за спиной. Секретарь трибунала, щуплый мужчина в очках, зачитал приговор монотонным, лишенным эмоций голосом. Фамилия, номер, статья. Систематическое хищение социалистической собственности. Подрыв устоев лагерной жизни. Вред производству. Приговор: пять суток строгого карцера. В толпе прошел ропот. Пять суток. В конце февраля. В карцере, который представлял собой ничто иное, как яму в мерзлой земле, накрытую крышкой с небольшим отверстием для воздуха. Туда не клали нар. Туда не давали еды. Там была только голая, ледяная земля. Три дня там были пыткой. Пять – смертным приговором для большинства... Анна вскрикнула, зажав рот рукой. Кровь отхлынула от лица. Она увидела, как Надя слегка покачнулась. Но не заплакала. Не стала просить пощады. Она лишь подняла голову и посмотрела куда-то в серое, низкое небо. В ее взгляде не было страха. Было лишь усталое, бесконечное принятие. – Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! – громко, отчеканивая слова, объявил Марков. Он бросил окурок под ноги и улыбнулся. Улыбка была холодной и зловещей. Его взгляд снова нашел Анну. "Твоя очередь тоже придет, милая", – словно говорили его глаза. Конвоиры грубо развернули Надю и поволокли прочь, к низкому, приземистому строению с железной дверью – карцеру. Анна сделала шаг вперед, инстинктивно, но женщины рядом схватили ее за руки, удержали. "Не рыпайся! Сама хочешь к ней?" Построение разошлось. Зэки, понурые и молчаливые, потянулись к баракам, к бессмысленной работе. Анна стояла как вкопанная посреди плаца, глядя вслед уводимой Наде. Ветер выл, рвал ее платок, ледяные иглы кололи лицо, но она ничего не чувствовала. Только ледяной ком в груди и жгучую, бессильную ярость. Последняя связь. Последний островок человечности в этом море льда и грязи. Его уводили на смерть. За полбуханки хлеба. * * * Она ворвалась в дом начлага как вихрь, сметая все на своем пути. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла в окнах. Яков уже сидел за столом, склонившись над бумагами. Он вздрогнул и резко поднял голову. Его лицо, обычно замкнутое и жесткое, на мгновение отразило удивление, а затем мгновенно застыло в привычной маске начальника. Анна стояла посреди комнаты, вся дрожа, не от холода, а от нахлынувших эмоций. Снег таял на ее валенках, образуя грязные лужицы на чистом полу. Платок съехал на плечи, растрепанные волосы выбились из косы. Глаза горели лихорадочным блеском, в них не было страха, только отчаяние и вызов. – Надя! – выкрикнула она, задыхаясь. Голос сорвался на визг. – Надю... в карцер... на пять суток! Вы знали? Вы подписали? Яков медленно отодвинул стул и встал. Он был выше ее на голову, шире в плечах. Его фигура доминировала в комнате. Но в этот момент Анна не видела в нем власти. Она видела палача. – Знал, – ответил он ровным, лишенным интонаций голосом. – Приговор вынесен трибуналом. По статье. За систематическое хищение. – Систематическое? – Анна засмеялась, и смех ее звучал дико, истерично. – Она воровала картофельные очистки! Кусок мыла! Сегодня... сегодня ей подбросили хлеб! Это Степанида! Она ее ненавидит! Надя... она для других! Для больных! Для Веры, которая умирает! Для Галочки! Она делилась со мной, когда я с этапа пришла! Она хорошая! Она сделала шаг к столу, схватившись руками за край, чтобы не упасть. Слезы, наконец, хлынули из глаз, горячие, обжигающие. – Она не вредитель! Она просто хотела... чтобы кто-то еще пожил! Хоть немного! – Анна всхлипнула, глотая воздух и намертво вцепившись в руку Штольмана. – Пять суток... Это смерть! Вы знаете, что это смерть! Отмените! Сократите! Хоть что-то! Она не выдержит! Яков смотрел на нее. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глубине холодных глаз что-то мелькнуло. Не жалость. Расчет? Страх? – Анна, – его голос был тише, но от этого еще жестче. – Успокойся. Ты не понимаешь, о чем говоришь. – Не понимаю? – Анна выпрямилась, стирая слезы тыльной стороной руки, оставляя грязную полосу на щеке. – Я понимаю, что вы подписываете ей смертный приговор! Как подписываете всем остальным! Вы убиваете людей. Такие же палачи подписали моему отцу! Как... – Замолчи! – Резкость его тона заставила Анну вздрогнуть. Она, ведомая страхом, отошла на несколько шагов назад. Он сделал шаг вперед. – Ты думаешь, я не знаю, что она воровала? Знаю. Знаю, для кого. Знаю про Степаниду. Знаю все. – Тогда почему?! – вскрикнула Анна. – Почему не остановите? Почему не накажете Степаниду? Почему не защитите Надю? Вы же можете! Вы здесь начальник! – Начальник? – Яков горько усмехнулся. Короткий, сухой звук. – Я винтик, Анна. Винтик в машине, которая перемалывает всех подряд. Твоя Надя – тоже винтик. Сломался – заменили. Выбросили. – Он указал пальцем куда-то за окно, в сторону карцера. – Вот и все. Штольман подошел еще ближе. Анна почувствовала запах махорки и чего-то холодного, металлического, что всегда витало вокруг него. – Она делала то, что ей выгодно, чтобы выжить в ее мире, – продолжил он, его слова падали, как ледяные осколки. – Я делаю то, что мне выгодно, чтобы выжить в моем. И чтобы выжила ты, вот в этой... – он с презрением оглядел комнату, – "золотой клетке". Если я сегодня отменю приговор твоей Наде, что будет завтра? Завтра придут за мной. И за тобой. Марков только и ждет. Он уже натравил Степаниду. Он знает о тебе. Он знает о... – Яков запнулся, не договорив. – Он сожрет нас обоих, если я дам слабину. Понимаешь? Это не жалость. Это закон джунглей. Здесь все друг друга едят. И твоя Надя своей дуростью попала под колесо. Так устроена система. Анна смотрела на него. На это лицо, высеченное из камня. На эти глаза, в которых не было ни капли тепла. Только холодный, безжалостный расчет. Страх за себя. И, возможно, за нее, как за свою собственность, которую не хочется терять. Но не за Надю. Никогда не будет за Надю. Вся ярость, весь ужас, вся накопленная боль и беспомощность последних месяцев сгустились внутри нее в один черный, невыносимый ком. Слезы высохли. Дрожь прошла. Она почувствовала странную, ледяную пустоту. – Я устала, – сказала Анна тихо, почти шепотом. Голос был ровным, безжизненным. – Я устала смотреть, как люди умирают. Как их ломают. Как их выбрасывают. Я устала бояться. Устала ждать, когда придут за мной. Устала от этого ада. От вас. От этой комнаты. От всего. Она оторвала взгляд от его лица, устремив его куда-то в пустоту за его спиной. – Я не хочу больше жить, – произнесла Анна четко, отчетливо. – Просто не хочу. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже ветер за окном словно затих. Яков замер. Казалось, он даже перестал дышать. Его каменная маска треснула. В глазах мелькнуло нечто невыразимое – шок? Непонимание? Паника? И это непонимание, эта его внезапная растерянность перед ее абсолютным, ледяным отчаянием взорвало в нем что-то первобытное, звериное. Не страх за нее. Страх потери. Потери контроля. Потери этого странного, хрупкого баланса, который сложился между ними. Потери ее – последнего напоминания о том, что он еще человек, а не просто функция системы. – Не хочешь?! – Его голос прорвался хриплым, нечеловеческим ревом. Он шагнул к ней так резко, что Анна инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о стену. Его лицо исказила ярость, настоящая, первобытная. Он схватил ее за плечи, встряхнул с такой силой, что у нее глухо стукнула голова о бревно, хорошо коса защитила. – Не хочешь жить?! Ты думаешь, это выход?! Трусость! Слабость! Он дышал ей в лицо, его глаза пылали всего в сантиметре от ее. – Хочешь умереть? Легко! – прошипел он. – Выйди отсюда! Прямо сейчас! Иди в барак! К своим подружкам! Посмотри, как долго ты там протянешь! День? Два? Пока тебя не сломают на общих работах? Или пока не зарежут свои же за то, что спала у начальника? Или пока Марков не заберет тебя к себе в постель? А потом выбросит, как мусор! И я найду тебя! Найду твой хладный труп в канаве или в карцере! Или просто в снегу! Обмороженный, избитый, изнасилованный! Вот твоя смерть, Анна! Не геройская! Грязная! Жалкая! Как у всех здесь! Вот чего ты хочешь?! Он тряс ее, его пальцы впивались в ее кости сквозь тонкую ткань телогрейки. Анна не сопротивлялась. Она смотрела в его безумные, полные нечеловеческой ярости и страха глаза. Страха за нее. В этом было что-то чудовищно искреннее и от этого еще более страшное. – Вот твой выбор! – он резко отпустил ее от себя. Анна сползла по стене на пол, ударившись локтем. Боль пронзила руку, но она ее почти не почувствовала. – Сиди здесь и молчи! Или иди и умри! Но не смей... не смей сдаваться, пока я терплю тебя здесь! Поняла?! Он повернулся к ней спиной, тяжело дыша, его плечи напряжены, кулаки сжаты. Он стоял у окна, глядя в серую мглу замерзшего стекла, но Анна знала – он не видел ничего. Он боролся с чем-то внутри. С яростью. Со страхом. С бессилием. Анна не поднялась. Она сидела на полу, прислонившись к стене, обхватив колени руками. Ее тело не дрожало. Ум был пуст. Слова Якова – о грязной, жалкой смерти – отпечатались в сознании, но не вызвали эмоций. Они просто были. Как факт. Как приговор. Не только Наде. Ей. Всем. Безысходность сомкнулась над ней тяжелой, ледяной плитой. * * * Ночь опустилась на лагерь, черная, беспросветная, наполненная воем ветра в проволоке, далекими криками, лаем собак. В доме начлага царила гробовая тишина, тяжелее и страшнее любого шума. Анна сидела за занавеской на своей походной койке. Она не легла. Она сидела, уставившись в темноту перед собой, обхватив колени. Она не плакала. Не думала. Просто существовала в этой пустоте, которую оставили после себя ярость Якова и ее собственное отчаяние. Слова "не хочу жить" висели в воздухе, как ядовитый газ. Она не брала их назад. Она просто больше не чувствовала ничего. Ни страха, ни надежды, ни даже боли. Только ледяное оцепенение. Яков сидел за своим столом. Лампу под абажуром он не зажег. В комнате царил полумрак, освещаемый лишь тусклым отблеском печки. Он не работал. Он сидел неподвижно, курил одну папиросу за другой. Красная точка тлела в темноте, как глаз циклопа. Его лицо, обращенное к окну, было скрыто тенью. Только напряженная линия плеч выдавала внутреннюю бурю. Он слышал ее тихое дыхание за занавеской. Ровное. Безжизненное. Не сонное. Просто... существующее. Это было страшнее истерики. Это было полное отречение. Ее душа ушла куда-то далеко, оставив лишь пустую оболочку. Его собственная ярость улеглась, оставив после себя горький осадок стыда и... страха. Не за себя. За нее. Тот самый страх, который он так яростно отрицал, который выплеснул в крике и тряске. Страх потерять эту хрупкую, надломленную искру жизни, которая, против всех законов ада, теплилась рядом с ним. Страх перед той пустотой в ее глазах, которая была красноречивее любых слов. Он вспомнил ее крик: "Она хорошая!" Вспомнил Надю на плацу – жалкую, обреченную тень. Вспомнил ту старуху с Анной на одном этапе, которую не смогли спасти. Вспомнил свой собственный крик о "ресурсе" и "не дровах". Он был частью машины, перемалывающей "хороших" и "плохих" без разбора. И его попытка сохранить хоть каплю человечности в Анне, поселив ее здесь, обернулась для нее лишь новыми муками и виной. Пять суток карцера были смертью. Он знал. Он подписывал такие приговоры. Но отменить его он не мог. Не из-за Маркова. Из-за системы. Начальство было здесь. Они все решили. Показательная порка была нужна для устрашения. Надя, уже несколько раз попадавшаяся, была выбрана жертвой. И он был среди палачей. Но... разве нельзя было хоть немного... Хоть чуть-чуть облегчить неизбежное? Не из жалости к воровке. Из... чего? Попытки вернуть Анну? Снять с себя часть вины? Доказать себе, что он еще что-то может? Хоть в мелочи? Это было глупо. Опасно. Бессмысленно. Но пустота за занавеской была невыносима. Он резко встал. Тихо, на цыпочках, чтобы не спугнуть призрак за занавеской, подошел к телефону на стене. Черная, тяжелая трубка казалась ледяной в руке. Он покрутил ручку динамо-машины, вызвав лампочку на коммутаторе. – Комендатура, – прошептал он в трубку, прикрывая рот рукой. Голос был хриплым, чужим. – Кто дежурный? Петренко? Слушай сюда. Заключенную... из карцера. – Он назвал номер Нади. – Сократить срок... до суток. Без шума. Понял? Никому. Особенно Маркову. Выведешь завтра утром. Тихо. – Пауза. Он услышал на том конце тихое, удивленное "Есть!". – И... – добавил Яков почти неслышно, – если жива... дать ей... двойную порцию кипятка и пайку хлеба. Горячего. Тоже без шума. Он положил трубку. Рука дрожала. Он чувствовал себя идиотом. Этот жест ничего не изменит. Для Нади. Для Анны. Для системы. Это была капля в море жестокости. Но он не мог иначе. Не сейчас. Не глядя в эту пустоту за занавеской. Он вернулся к столу, уронил голову на руки. Курить больше не хотелось. Только бы эта ночь кончилась. * * * Ночь была долгой и страшной. Ветер выл, как раненый зверь, бросая горсти колючего снега в стены бараков и дома начлага. Иногда сквозь вой ветра прорывались другие звуки – короткий, отчаянный крик из женского барака, лай собак, возбужденных чем-то на вышках, скрежет железа где-то вдалеке. И один раз – пронзительный, дикий, полный нечеловеческого ужаса и боли крик. Он шел со стороны карцера. Короткий. Один раз. И смолк, заглушенный воем стихии. Анна, сидевшая в темноте, вздрогнула. Ее пустые глаза на миг ожили, наполнившись ужасом. Она узнала этот крик. Надя. Потом снова тишина. И снова пустота. Она сжалась сильнее. Яков у стола тоже услышал. Он замер. Кулаки его сжались так, что костяшки побелели. Он знал, что значит этот крик в карцере. Отчаяние. Безумие. Агония. Его "жест" был смешон. Ничтожен. Смерть уже протянула свою костлявую руку. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить звук, который уже отзвучал, но эхом бился в висках. * * * Утро пришло серое, мутное. Мороз немного ослаб, но небо висело низко, тяжелое, свинцовое. Лагерь просыпался со стоном – скрип дверей, окрики конвоиров, глухой гул голосов. Анна все так же сидела на койке за занавеской. Она не спала. Она просто ждала. Ждала неизбежного. Пустота внутри начала заполняться ледяным, тяжелым предчувствием. Яков встал рано, умылся ледяной водой, пытаясь смыть с лица следы бессонницы и внутренней борьбы. Он выглядел изможденным. Он не глядел в сторону занавески. Боялся увидеть ту же пустоту. Дверь дома тихо приоткрылась. Вошел дежурный конвоир, Петренко. Его лицо было озабоченным, он не смотрел на Якова. – Товарищ начальник, – прошептал он, подойдя ближе. – По поводу... той, в карцере. Вчерашний приказ... Яков резко повернулся к нему. В глазах его вспыхнула надежда? Нет, скорее тревога. – Ну? – бросил он отрывисто. – Не вышло, товарищ начальник, – Петренко опустил глаза. – Утром пошел... выводить, как приказали. А она... – он сделал паузу, – недвижимая. Замерзла. Видно, ночью. Еще до... до сокращения срока. Яков замер. Казалось, он даже не дышит. Петренко продолжал тихо: – Выносить будем. Куда прикажете? В мертвячку? Яков медленно кивнул. Он не мог произнести ни слова. Петренко, бросив на него быстрый, непонятный взгляд, вышел. Яков стоял посреди комнаты. Его "жест". Его ничтожная попытка что-то изменить. Его попытка хоть как-то достучаться до Анны. Все обратилось в прах. Хуже того – в ледяной труп. Он чувствовал себя не просто беспомощным. Он чувствовал себя соучастником. Прямым виновником. Он знал карцер. Знает, что значит пять суток. И знал, что его сокращение до одних суток ничего не меняло. Смерть пришла по расписанию. Его расписанию. Он подошел к окну, отдернул занавеску. На плацу, из-за угла карцера, появились двое зэков из похоронной команды. Они волокли что-то завернутое в грязный, промерзший брезент. Что-то негнущееся, скованное морозом. Труп. Они не несли его – волокли по утоптанному снегу, оставляя темную полосу. Один держал под мышки, другой – за ноги. Тело было неестественно выгнуто, как у сломанной куклы. Босые, синюшные ноги в обмотках, одна из которых размоталась, волочилась по снегу. На щиколотке виднелась старая, грязная царапина – Анна узнала бы ее. Анна встала. Она подошла к окну, к Якову, но не смотрела на него. Ее глаза были прикованы к тому, что волокли по снегу. Она видела ногу. Видела этот жуткий, неестественный изгиб замерзшего тела. – Надя... – прошептала она. Только одно слово. Без интонации. И в этот момент зэк, тащивший за ноги, споткнулся. Тело дернулось, перевернулось. Брезент сполз. На миг открылось лицо. Лицо Нади. Запрокинутое. Глаза широко открыты, застывшие в немом ужасе и вопросе. Рот полуоткрыт. Кожа синюшно-белая, покрытая инеем. На виске – темное пятно замерзшей крови или грязи. Иней запорошил ресницы, превратив их в белые иголочки. Анна увидела это лицо. Увидела эти застывшие, невидящие глаза. Увидела иней на ресницах. Она услышала внутри себя тот самый, ночной крик. Одинокий. Предсмертный. Мир вокруг Анны закачался. Яков, комната, окно – все поплыло, расплылось в серой пелене. Звуки – шорох волочимого по снегу тела, окрик конвоира, доносившийся с плаца, собственное сердцебиение – все слилось в оглушительный, нарастающий гул. Черные точки заплясали перед глазами. Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма поглотила ее, – это холодный пол под щекой и далекий, словно из другого мира, хриплый выдох Якова: "Анна...". Потом – ничего. Только черная, бездонная, теплая пустота. Гораздо лучше, чем этот ледяной, мертвый мир с синюшными лицами в инее. Она ушла туда, куда ушла Надя. Отказавшись возвращаться.