Машенька

Прошел уже почти год с того дня, когда Анна, изможденная от переживаний, истощенная и беременная, стояла у ворот этого дома в Мосмане, держа в руках письмо Якова и куклу-оберег от Ханако. Год спокойствия, сытной еды и заботы сделали свое дело. Исчезли острые скулы и тени под глазами, тело, изнуренное лагерем и страхом, мягко округлилось, приобретая здоровые, женственные формы. Ее знаменитая коса, когда-то едва не остриженная в бане "Рудника №7", отросла еще больше, тяжелым, шелковистым русым водопадом спадая ниже пояса. Розовая, здоровая кожа лица и рук, гладкая и упругая, лучилась внутренним светом и покоем, которого она была лишена так долго. Теперь Аня знала тропинку в саду, ведущую к розам, которые так любила Елизавета Алексеевна (И даже помогала делать им прививки весной, сооружая фантазийные кусты с розами разных расцветок). Теперь Аня знала и каждый уголок просторного, светлого дома семьи Штольман, ставшего домом и ей. Жизнь шла своим чередом. Но иногда, особенно по утрам, просыпаясь в своей солнечной уютной комнате, она все еще испытывала мимолетный ужас: а не сон ли это? Не барачные ли это нары, привидевшиеся в горячечном бреду? Этот страх рассеивался, как утренний туман над заливом, при звуках смеха из колыбели. Машенька. Ее долгожданная, такая оберегаемая ею дочь. Ее живое, трепетное доказательство того, что Яков сдержал свое обещание, данное в ледяном аду. Они живы, и они с дочкой выбрались оттуда. Анна вставала с кровати, подходила к младенцу. Маша, шестимесячный ураганчик с голубыми глазами и темными кудряшками, уже тянула к ней ручки. «Солнышко, мама здесь!» – шептала Анна. Она подхватывала теплый комочек, прижимала к себе, вдыхая сладкий запах детской кожи, молока и невинности. Это был самый сильный оберег от призраков прошлого. Семья Штольман – Платон, Елизавета, их дочь Жанин с мужем Робертом и двумя детьми – стали для Анны и Маши настоящим спасением, тихой гаванью после шторма. Это были очень хорошие и порядочные люди. Трудолюбивые. Платон работал каждый день, иногда из дома, иногда в бюро. Забота родителей Якова была ненавязчивой, но всеобъемлющей. Анна никогда не просила, но ее гардероб пополнялся нарядами, которые Жанин, несмотря на протесты невестки, выбирала с безупречным вкусом – практичные платья из хорошей шерсти для прогулок, легкие сарафаны для жарких дней, теплые кофты для прохладных вечеров. Казалось, Штольманам хотелось дать невесте сына, матери их внучки как можно больше. Все скромное, качественное, подчеркивающее хрупкую стать Анны. Машеньку одевали, как маленькую принцессу, в кружева и банты, но без излишней вычурности. «Ты часть нашей семьи теперь, дорогая, – говорила Елизавета, гладя Анну по руке. – Нам радость видеть тебя и малышку счастливыми». Анна благодарила, смущаясь. Баловали их без меры. Привыкшая к лагерной баланде и обноскам, она поначалу чувствовала себя неловко в этой чистоте и достатке, словно самозванкой. Но искренняя любовь Штольманов, особенно их обожание Маши, растопило лед недоверия. Они заполнили пустоту, оставленную гибелью ее собственной семьи. Елизавета искала в Машеньке черты сына и, к своему удовольствию, все время отмечала новые. Сиднейская осень1950 года разливалась над Мосманом золотом и теплом. Воздух, напоенный солью Тасманова моря и смолистым ароматом эвкалиптов, казался Анне не просто чистым, а целебным, вымывающим из легких вечную мерзлоту и пыль бараков. В большом, светлом доме Штольманов царило утро, наполненное особым оживлением. Сегодня Машеньке исполнялось ровно полгода. В аккуратной гостиной, залитой вездесущим солнцем, собралась вся их шумная семья. Платон Михайлович, седовласый и сдержанный, но с непривычно мягким выражением лица, держал на коленях виновницу торжества. Когда внучка особенно буйствовала, он иронично посмеивался. Сама Маша, в кружевном платьице цвета ванильного крема, которое Елизавета Алексеевна выискала в лучшем детском магазине Сиднея, радостно гулила, хватая дедушкин палец своими цепкими ручонками. Ее ясные, удивительно знакомые Анне глаза – пока голубые, как и у большинства младенцев, сияли безмятежным младенческим счастьем. Елизавета Алексеевна, «бабушка», как ее звала наедине с дочерью Анна, лихо расставляла на низком столике тарелочки с изящными пирожками и прочей снедью. От нее веяло таким спокойствием и безусловной любовью, что Анна каждый раз ловила себя на желании просто прижаться к этой мягкой, пахнущей цветами женщине. Жанин, энергичная и добрая душа дома – возилась со своими детьми. Мальчуган старательно выводил на листе бумаги кривоватого медвежонка – подарок сестренке, а Эмми, сверкая улыбкой, показывала Маше яркую погремушку. – Смотри, Машенька, какая птичка! – звенел ее голосок. - Мама говорит, ты - наша кузина. – А вот мой мишка, Маша! – вторил Томми, поднося рисунок к личику малышки. Маша широко улыбалась беззубым ртом, визжала, вытягивая ручки к новым впечатлениям. Анна стояла чуть в стороне, прислонившись к косяку двери, и наблюдала за этой сценой. Господи, как ей было хорошо с этими людьми. Затем она опомнилась и бросилась помогать свекрови накрывать на стол. В груди теснилось что-то теплое и щемящее одновременно. Этот мирный праздник, эта нормальная, счастливая семейная жизнь казались иногда сном, слишком ярким, чтобы быть правдой. Она ловила себя на мысли: «Вот так могло бы быть… там… если бы…» И тут же, как холодный душ, накатывала память: скрип нар в бараке, запах дезинфекции, ледяной ужас в глазах Нади, циничная усмешка Маркова. Она машинально проводила рукой по шелковистой ткани своего платья – простого, но безупречного кроя. Одежда здесь была не униформой и не тряпьем для доходяг, а просто одеждой. Чистой, красивой, принадлежащей ей. Как и все в этой новой жизни. Платон осторожно передал попискивающую Машу Анне. Та прижала дочь к себе, вдохнув ее теплый, молочный запах. Она долго без ребенка не могла. Слишком они с дочерью были привязаны друг к другу. Маша уткнулась носиком в материнскую шею, успокаиваясь. Она была живым мостиком к Якову, самым главным чудом и смыслом. – Дорогая моя, - прошептала Анна, замирая от нежности. – Ну, именинница наша! – улыбнулась Жанин, подходя и легонько касаясь пухлой щечки племянницы. – Полгода! Совсем большая девочка! Аня, ты просто молодец. Она прекрасна. Как там наш новый зубок? – Спасибо, Яна, – тихо ответила Анна. - уже даже два зубика. Второй еле показался, но блестит, Жемчужинка! Машенька растет как на дрожжах. Голос ее звучал ровно, английские слова, при необходимости, лились свободно – старые навыки из Харбина и Ленинграда вернулись быстро, как будто и не было послелагерной немоты. Лишь легкий акцент выдавал ее происхождение. – Это все… все вы. – Пустяки, – отмахнулась Жанин, но глаза ее светились. – Она - наше общее солнышко. Пойдем, Эмми поможет мне свечи на торт ставить? Хотя Маше пока только смотреть! – Она увлекла дочь на кухню... Действительно Анна быстро вспомнила английский. Годы обучения в Ленинградской консерватории, где многие старые учебники были на английском, плюс врожденные способности к языкам – все вернулось. Она свободно говорила со Штольманами, с соседями, с врачом, который наблюдал Машу. Язык перестал быть барьером, став еще одним мостом в новую жизнь. И однажды, сидя за чаем с Жанин и Елизаветой, Анна высказала мысль, зревшую в ней давно: – Я… я хочу работать. Когда Машенька немного подрастет и будет оставаться с няней хотя бы на полдня. Хочу давать уроки музыки. Фортепиано. У меня есть начальное образование… бумаги..ну, они остались там… но я могу подтвердить уровень. *** Елизавета Алексеевна подошла к Анне, положив руку ей на плечо. Ее прикосновение было таким же успокаивающим, как в те первые страшные ночи, когда Анну мучили кошмары. – Ты хорошо спала, дорогая? – спросила она мягко, по-русски. Они часто переходили на родной язык, особенно в моменты близости. Анна кивнула. Кошмары бывали реже. Иногда просыпалась от крика, зажав рот рукой, в холодном поту, все еще чувствуя запах барака. Но теперь рядом была мама Якова с ее тихим голосом и чашкой теплого молока с медом. Или Жанин, готовая просто посидеть рядом в темноте, не задавая вопросов. Или сам Платон Михайлович, который как-то раз, услышав ее сдавленный стон, принес в гостиную старый альбом с фотографиями Харбина – отвлечь, напомнить о чем-то хорошем из прошлого, общем для них всех. Они не лезли в душу, не требовали рассказов, но их присутствие было щитом против призраков. Да и днем Маша требовала всего ее внимания, не оставляя времени застревать в прошлом. – Хорошо, спасибо, – ответила Анна искренне. – Маша сегодня с утра как ангелочек. И… спасибо за платьице. Оно волшебное. Елизавета Алексеевна ласково поправила кружевной воротничок на плече внучки. – Ей очень идет. Как и тебе, Анечка. Вы обе наши красавицы. Платон Михайлович, наблюдавший за ними, подошел. В его руках была маленькая бархатная коробочка. – Для нашей именинницы, – сказал он торжественно, открывая ее. Внутри на белом шелке лежала изящная серебряная ложечка с гравировкой «Маша. 30.04.1950». – Первая собственная ложка. Чтобы росла здоровой и сильной. Анна с умилением взяла ложечку. Маша тут же потянулась к блестящему предмету. – Это от дедушки, солнышко, – прошептала Анна, целуя дочь в макушку. – Спасибо, Платон Михайлович. Ложечка чудесная. Еще полгода назад, Платон, тщательно, по-стариковски, расспросив про сбережения Анны и узнав про спрятанные червонцы, крепко накрепко запретил их тратить. У Анны есть поддержка семьи, пособие, а червонцы пусть дожидаются главу семьи. На них они купят себе дом. – Не стоит благодарности, – Платон слегка смутился. – Это… само собой разумеется. – Он перевел взгляд на Анну, и в его обычно строгих глазах мелькнуло что-то глубокое, отеческое. – Ты держишься молодцом, Аня. В этот момент вернулась Жанин с небольшим, но изысканным тортом, украшенным кремовой розой и одной крошечной свечкой. Ее дочь Эмми несла поднос с чашками. – Полгода – это же серьезно! – объявила Жанин. – Нужно задуть свечу и загадать желание! Конечно, с маминой помощью. – Она поставила торт перед Анной и Машей. – Ну, Машенька, давай! Дуй! Анна, улыбаясь, наклонилась с дочкой к свече. Маша с интересом смотрела на огонек. Анна тихо подула, и пламя погасло. Все зааплодировали. Маша засмеялась. – Желание обязательно сбудется! – уверенно заявила Эмми. – Конечно, сбудется, – тихо сказала Анна, глядя на дочь. Желание было одно: чтобы Яков знал, видел этот момент. Чтобы он был здесь. Она поймала взгляд Платона – в его глазах читалось то же самое. Знание о Якове, о его отсутствии, о его борьбе где-то далеко, висело между ними незримой, но прочной нитью. Тихое ожидание. Надежда. Страх. * * * Прошли недели, наполненные мягким ритмом сиднейской жизни. Маша росла не по дням, а по часам, радуя семью новыми достижениями: пыталась ползать, лепетала первые слоги, безудержно смеялась, когда Томми строил ей рожицы. Анна погрузилась в материнство, но чувствовала, как внутри нее потихоньку просыпается что-то еще. Что-то давно забытое и закопанное глубоко под слоем страха и боли. Старый рояль «Беккер» в гостиной Штольманов манил ее. Сначала она лишь изредка касалась клавиш, когда в доме никого не было, извлекая тихие, робкие мелодии. Иногда играла по просьбе родителей Якова. Потом стала играть по вечерам, когда Маша засыпала. Сначала это были простые композиции, колыбельные. Пальцы помнили движения, но были скованы невидимыми путами, форму нужно было восстанавливать. Каждая гамма давалась с усилием, словно мышцы отвыкли от точности. Но она упорно занималась. Музыка становилась ее тихой исповедью, способом выплеснуть то, о чем нельзя было сказать словами. Тоску по Якову. Ужас прошлого. Благодарность за настоящее. Надежду на будущее. Однажды вечером, когда Анна играла Шопена – тот самый Ноктюрн, что звучал в лагерном клубе, но теперь наполненный иной, глубокой печалью и светлой грустью, – в дверях гостиной появился Платон Михайлович. Он стоял молча, слушая. Когда последние аккорды затихли, он не аплодировал, но его лицо выражало глубокое волнение. – Аня, – сказал он тихо, входя в комнату. – Это… это прекрасно. У тебя редкий дар. Анна смущенно опустила руки на колени. – Спасибо. Я… я просто играю. Многое забылось, пальцы не слушаются… – Пустяки! – отрезал Платон. В его голосе зазвучали нотки той самой инженерной решимости, которая, вероятно, помогала ему строить мосты в Харбине. – Талант никуда не делся. Его нужно развивать. Зарывать его – преступление. Перед собой. Перед миром. Тебе нужно как можно быстрее вернуться к занятиям в консерватории. Анна смотрела на него, не понимая. – Я… я занимаюсь, Платон Михайлович. Для себя. Для Маши. Мне этого достаточно. – Нет, Аня, не достаточно, – покачал головой Платон. Он подошел к роялю, положил руку на его полированную крышку. – Этот старина «Беккер» – прекрасный инструмент. Но он стоит в общей гостиной. А тебе нужен свой. Свой уголок. Свой инструмент. Чтобы играть, когда душа просит. Чтобы заниматься всерьез. Анна замерла. – Платон Михайлович, я… я не могу принять… Это слишком… Вы и так для меня много делаете. – Молчи, – мягко, но твердо остановил он ее. – Это не подарок в привычном смысле. Это… инвестиция. В твое будущее. В твою независимость. Ты говорила, что хочешь, когда Маша подрастет, давать уроки. Работать. Это правильно. И для этого тебе нужен собственный инструмент. Хороший инструмент. Возможно, ты будешь давать концерты... Кто знает, до каких вершин доведет тебя твой талант. Он выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза. – Я уже поговорил с консерваторией. Они готовы рассмотреть твою кандидатуру после прослушивания. Но для серьезной работы, для практики… тебе нужен свой рояль, Аня. В твоей комнате. Чтобы ничто и никто не мешал. Анна чувствовала, как комок подступает к горлу. Не из-за рояля, хотя мысль о собственном, новом инструменте завораживала. А из-за того, как они верили в нее. Как заботились не только о Маше, но и о ней. О ее таланте. О ее будущем. Как Яков верил, что она сможет жить полной жизнью. – Я… я не знаю, что сказать, – прошептала она, и слезы предательски выступили на глазах. – Ничего не надо говорить, – подошла Елизавета Алексеевна, появившаяся в дверях, очевидно, привлеченная разговором. Она обняла Анну за плечи. – Платон прав. Твоя музыка – это часть тебя. Мы хотим, чтобы она звучала. Чтобы ты была счастлива. Полностью. Жанин, стоявшая за матерью, энергично кивнула: – Абсолютно! И представь, как Маша будет расти под твою музыку! Это же прекрасно! И студенчество – отличная идея! Когда учиться, если не сейчас? Ты будешь замечательным профессиональным музыкантом, Аня! Решение было принято без ее формального согласия, но с такой любовью и уверенностью, что возражать было невозможно. И бессмысленно. Глубоко в душе Анна ликовала. Возможность играть, заниматься музыкой всерьез, превратить ее не только в отдушину, но и в профессию… это было возвращением к себе. Анне Мироновой, пианистке. А не только беженке или матери Маши. * * * Через неделю в их жизни произошло чудо. Небольшой, но великолепный по тембру новый рояль марки «Кауэлл» был доставлен в дом Штольманов. Его аккуратно внесли и установили в светлой угловой части гостевой, которую Платон тут же объявил «музыкальным уголком Анны». Блестящий черный корпус, белоснежные клавиши – он выглядел как воплощение изящества и возможностей. Когда монтажники ушли, в комнате воцарилась тишина. Анна подошла к инструменту, почти не дыша. Она провела рукой по гладкому, прохладному лаку. Потом осторожно опустилась на табурет, откинула крышку над клавиатурой. Елизавета Алексеевна, Платон, Жанин и дети замерли, наблюдая. Анна положила пальцы на клавиши. Они были идеальны. Чувствительные, отзывчивые. Она взяла первый аккорд. Чистый, глубокий, вибрирующий звук заполнил комнату. Потом второй. Третий. И полилась музыка. Не Шопен, не Чайковский. Сначала просто импровизация. Тихое, светлое размышление. О тепле этого дома. О смехе Маши. О синеве сиднейского неба. О далекой, страстной любви, подарившей ей дочь. О надежде, которая, как тонкая, но прочная нить, тянулась через океан. Она играла о жизни. О той жизни, которую они с Яковом вырвали у смерти и отчаяния. Она играла для него. Чтобы, где бы он ни был, он почувствовал это. Это возрождение. Эту тихую, непоколебимую силу. Когда последний звук замер, в комнате стояла тишина. Потом Эмми тихонько захлопала. За ней Томми. Жанин подошла и крепко обняла Анну. – Вот видишь, – прошептала она. – Это твое. Твоя жизнь. Твоя музыка. Анна обернулась. В дверях стояла няня с Машей на руках. Девочка, привлеченная музыкой, широко открытыми глазами смотрела на маму и на блестящий черный рояль. И вдруг залилась счастливым смехом. Анна встала, подошла, взяла дочь на руки. Поднесла к роялю. Маша осторожно, с детским любопытством, тронула лакированную поверхность, потом потянулась к клавишам. Анна помогла ей, взяв крошечный пальчик в свою руку, и нажала одну клавишу. Чистый, высокий звук «ля» прозвучал, как колокольчик. Маша агукнула от восторга. Анна прижала дочь к себе, глядя на свой новый рояль, на лица родных людей. Сердце переполняла благодарность. И тихая, непоколебимая уверенность. Она выстояла. Она играет. И она будет ждать. Сколько потребуется. – Скоро, Яша, – прошептала она так тихо, что слышала только Маша, прижимавшаяся к ее щеке. – Скоро. Мы ждем. Мы верим. Играй свою партию до конца. Мы здесь!

***

С этого вечера музыка стала неотъемлемой частью дома. Анна играла часто – для себя, для Маши (девочка затихала, завороженно слушая), для семьи. Это был ее способ говорить, когда слов не хватало. Способ помнить и способ исцеляться. Иногда, играя что-то особенно экспрессивное – того же Шопена или Рахманинова – в памяти всплывали образы: холодные глаза Маркова в щели окна лагерного клуба, крики в бараке, лицо Якова, искаженное болью. Пальцы на мгновение спотыкались, дыхание перехватывало. Она резко вставала, подходила к окну, глядя на безмятежный сиднейский закат, сжимая руки, пока дрожь не проходила. «Прошлое, – шептала она себе. – Оно там. А я здесь. С Машей. С музыкой». И возвращалась к роялю, выбирая что-то светлое, Моцарта или Грига, заставляя пальцы слушаться, а сердце – успокаиваться. Кошмары по ночам были реже, но все еще приходили – беззвучные крики, ощущение ледяной воды, запах дезинфекции. Она просыпалась в холодном поту, первым делом прислушиваясь к ровному дыханию Маши в кроватке. Живая. Здесь. В безопасности. Это было главным лекарством. Учеба в Сиднейской консерватории стала логичным продолжением. Платон, использовав свои связи в культурной среде (он был уважаемым инженером, участвовавшим в крупных проектах), помог Анне устроиться на прослушивание. Играть перед комиссией было страшно. Пальцы холодели, в горле пересыхало. Она боялась, что тень прошлого, страх, закрадется в ее игру. Но когда она коснулась клавишей рояля в аудитории консерватории, случилось чудо. Музыка взяла верх. Она играла Шопена – тот самый ноктюрн, что когда-то стал ее погибелью и спасением в лагере. Играла с такой глубиной, такой выстраданной красотой, что профессора слушали, затаив дыхание. Прошлые года обучения признали де-факто, зачислив ее сразу на старшие курсы. Сложности были: нужно было осваивать новые педагогические подходы, непривычный репертуар, много читать на английском. Были моменты усталости, когда после занятий и забот о Маше не оставалось сил. Иногда на лекциях, при обсуждении политики в искусстве или просто при резком звуке, внутри сжимался холодный комок. Но радость от самого факта учебы, от возможности снова быть студенткой, от общения с людьми, для которых музыка была всем, – эта радость перевешивала все трудности. Она ловила себя на мысли, что улыбается по дороге домой, что с нетерпением ждет следующей лекции по истории музыки или занятия по камерному ансамблю. Ее Маша росла на радость всем – живая, любознательная, удивительно музыкальная девочка. Она уже пыталась подражать маме, стуча ладошками по клавишам «Кауэлла», издавая восторженные звуки. Анна брала ее на руки, сажала рядом, показывала простейшие мелодии. Личико дочери светилось от счастья. Маша обожала дедушку Платона, который мастерил для нее деревянные кубики, и бабушку Елизавету, охотно берущую внучку в сад на прогулку. Она была солнышком, растопившим последние льдины в сердцах Штольманов-старших, все еще таивших боль от тридцатилетней разлуки с сыном. Внучка стала для них воплощением надежды, что Яков жив и в один прекрасный день вернется.

***

Этим вечером Анна вернулась с учебы поздно. Поцеловав спящую малютку, Анна подошла к окну. Внизу, на заднем дворе, виднелись новая качели для Маши. Еще не установили. Глаза сами нашли горизонт. Где-то за бескрайним океаном был он. Яков. Ее Яша. Тень тревоги скользнула по сердцу. Но она отогнала ее, как всегда, глядя на спящую дочь. Она живы и здоровы. Маша растет. У них была любящая семья, дом. И теперь – ее музыка. Анна верила. Верила, что Яков борется. Верила, что они увидятся. А пока… пока она будет жить изо всех сил. Растить их дочь. Учиться. Играть. Ждать. Строить этот хрупкий, выстраданный мир, который они завоевали такой немыслимой ценой. И каждый вечер, садясь за свой новый рояль, она будет посылать ему через океан музыку – свою молитву, свою надежду, свою несломленную любовь.