Утренняя тень и вечерний свет

Анна чуть не проспала. Сказалось напряжение последних дней. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в тяжелых портьерах, упал прямо на лицо, заставив ее вскочить с постели с ощущением, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. «Репетиция!» – пронеслось в голове панической мыслью. Она металась по комнате, как ураган, хватая ноты, скидывая ночную рубашку, натягивая простое, но элегантное платье бежевого цвета – практичное для долгого дня в консерватории. Волосы, заплетенные наспех в тугую косу и скрученные в узел, все равно выбивались непослушными прядями. – Маша! – выдохнула она, спускаясь вниз. В гостиной уже царил привычный утренний уют. На диване сидела няня, Марья Игнатьевна, пожилая женщина с лицом, изборожденным морщинами-картами прожитых лет, но с добрыми, очень внимательными глазами. Она приехала из России еще до революции, знала все о тоске по дому и тихо хранила эту боль, как драгоценность. Рядом с ней, увлеченно возводя башню из ярких кубиков, сидела Машенька. – Марья Игнатьевна, доброе утро! – Анна поспешно поцеловала дочь в макушку, ощутив знакомый теплый запах детских волос. – Спасибо, что пришли пораньше. Машенька, солнышко, слушайся няню. Папа… – Анна понизила голос, кивнув в сторону двери в комнату Якова, – папа дома. Он теперь будет с нами. Ты помнишь, мы говорили? Сегодня вы с папой будете еще больше знакомиться, играть. Но только… – Анна наклонилась к няне, – пожалуйста, не утомляйте его. Он… он еще очень плохо себя чувствует. После долгой дороги и… всего. Нужен покой. Если Яков Платонович устанет – сразу дайте ему отдохнуть, хорошо? – Не извольте беспокоиться, Анна Викторовна, – тихо, но твердо ответила Марья Игнатьевна. Ее взгляд скользнул к двери Якова с пониманием. Она видела таких – изломанных, но не согнутых. – Устроим. Машенька у нас девочка умная, папу не утомит. А коли что – я знаю, как угомонить. Анна кивнула, благодарность теплой волной разлилась в груди. Она осторожно приоткрыла дверь в комнату Якова. Он спал. Лицо, обрамленное темной щетиной, было бледным, почти восковым в утреннем сумраке. Дышал ровно, но глубоко, как после долгого марафона. Грудь подымалась и опускалась под тонким одеялом. Анна замерла на пороге, глядя на него. Этот спящий мужчина, такой хрупкий сейчас, был центром ее вселенной, ее болью, ее надеждой. Он был здесь. Живой. Не призрак из кошмаров. Она тихо прикрыла дверь. Вернувшись в свою комнату, Анна схватила портфель с нотами, провела рукой по волосам, пытаясь пригладить непокорные пряди. «Все. Собрана». Она бросила последний взгляд в зеркало – глаза блестели от спешки и скрытого волнения. * * * Яков проснулся от странного гула за окном. Не резкого, а низкого, уверенного урчания мотора, непохожего на шум городского трафика или редких в их тихом пригороде машин. Он осторожно приподнялся на локте, тело отозвалось глухой болью и скованностью, особенно в левом боку. Легкий гемипарез напоминал о себе постоянно, как назойливый кредитор. Он осторожно подошел к окну, отодвинул край тяжелой портьеры ровно настолько, чтобы видеть улицу. И замер. Прямо у их калитки, сверкая лакированным голубым кузовом под ярким австралийским солнцем, стоял автомобиль. Дорогой, вычурный. Даже самоуверенный, как и его владелец. Яков даже не мог предположить, сколько такое чудо техники может стоить. А у двери машины, непринужденно облокотившись, стоял тот самый владелец. Молодой. Очень молодой. Лет двадцати пяти, не больше. Рыжие, нарочито небрежно уложенные волосы, открытое румяное лицо, спортивная фигура в идеально сидящем светлом костюме. Он что-то напевал, поглядывая на часы, излучая беззаботность и преуспевание, которых Яков никогда не знал и, вероятно, уже не узнает. Дверь дома открылась. Вышла Анна. Яков увидел, как она чуть смущенно улыбнулась рыжему наглецу, кивнула, что-то быстро сказала. Молодой человек галантно открыл перед ней дверцу автомобиля. Анна села. Дверца захлопнулась. Мощный мотор взревел чуть громче, и голубая машина плавно тронулась с места, оставив после себя лишь легкое облачко пыли и запах выхлопных газов. Яков отшатнулся от окна, как от удара. Закрыл форточку. Сердце сжалось в ледяной комок. В ушах зазвенело. Он опустился на край кровати, уставившись в узор ковра. «Что ты ждал, Штольман?» – прошипел в нем голос, знакомый до боли, голос его собственного отчаяния и цинизма. – «Аня молодая. Красивая. Талантливая. Успешная. Она здесь – звезда. А ты? Ты – ходячая руина. Инвалид. Призрак с Амура. Что ты можешь ей дать? Боль? Обязанность? Стыд? Она с тобой из жалости. Из чувства долга. За ребенка. А этот…» – мысленно он кивнул в сторону давно скрывшейся машины, – «этот – ее мир. Ее настоящее и будущее. Солнце, музыка, успех. Ты для нее лишь тяжкое воспоминание. Отец ее дочери. И все. Чужая планета в ее новой, сияющей галактике». Ощущение чужеродности, острое и унизительное, накрыло Якова с головой. Он сидел на краю кровати, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, глядя в одну точку и покачиваясь, пока приступ тошноты и головокружения не прошел. Потом встал, пошел в ванную. Движения были резкими, угловатыми. Он умывался ледяной водой, гневно швырял воду в лицо снова и снова, как бы пытаясь смыть не только сон, но и навязчивый образ голубой машины и улыбающегося рыжеволосого юнца. Брился осторожно, левая рука плохо слушалась, лезвие скользило неровно, оставив пару мелких порезов. Оделся в новые, купленные Платоном брюки и рубашку – добротные, дорогие, но сидевшие на нем чуждо, как на манекене. Он чувствовал себя переодетым актером в чужой пьесе. Выйдя в гостиную, он заставил себя улыбнуться Машеньке, которая радостно залопотала: «Папа! Папа пришел!» Он кивнул Марье Игнатьевне, стараясь выглядеть спокойным. – Доброе утро. – Доброго здоровья, Яков Платонович, – степенно ответила няня, ее опытный взгляд мгновенно оценил его бледность и напряжение вокруг глаз. Он сел в кресло, взял газету, которую принес Платон, но буквы прыгали перед глазами. На душе скребли кошки. Смеющийся голос рыжего юнца звучал в голове навязчивым эхом. Кто он? Друг? Поклонник? Коллега? Больше? Анна улыбалась ему… легко. Такой улыбки он у нее не видел с момента воссоединения. Там, в консерватории, в ее мире музыки и молодости, она была другой. Свободной. Без груза его увечий и мрачного прошлого. Платон и Елизавета уже сидели за столом, заваленным тарелками с фруктами, тостами, джемом, кофейником. Аромат кофе смешивался с запахом свежеиспеченных круассанов. – Садись, сынок, – Платон отложил свою газету с биржевыми сводками. – Как спалось? Выглядишь… все бодрее. Яков фыркнул, наливая себе кофе. Рука дрогнула, кофе немного пролился на блюдце. – Спал. Как убитый. Дорога далась тяжело. Он отхлебнул горячий напиток, стараясь сосредоточиться на его вкусе, а не на гнетущих мыслях. – Планы на день? На ближайшее будущее? – спросила Елизавета Алексеевна, намазывая тост маслом для Маши. Яков отставил чашку. – Дней десять… нет, – он поймал острый взгляд отца, – скажем, семь. На раскачку. А потом – искать работу. Платон медленно поднял седую бровь. Скепсис был написан на его лице крупными буквами, но он сдержался. – Работу? Семи дней хватит? Ты еле на ногах стоишь после всего того, что пришлось пережить. – Встану, – упрямо буркнул Яков. – Не привык валяться. Сила воли есть. В России с худшего состояния поднимались. Родители обменялась тревожными взглядами. Платон вздохнул. – Яков, тебе не обязательно срочно выходить на работу. Неделя? Месяцы стоит посвятить восстановлению. Осмотру врачей. Реабилитации. Яков сжал челюсти. Его лицо застыло в каменной маске. – Отец, у меня даже… портки, – он с презрением к себе ткнул пальцем в брюки, – на твои деньги куплены. Не знаю, как у вас тут, в Австралии, но в России жить за счет своей женщины… или родителей… считалось последним делом. Позором. Я – мужчина. Я хочу работать. Должен. Это вопрос… чести. Достоинства. Он посмотрел в окно, туда, где час назад стояла голубая машина. – Пока я тут сопли развешиваю, другие… Аня… – Он не договорил, но его взгляд, ревнивый и горький, был красноречивее любых слов. Родители переглянулись. В воздухе повисло напряженное молчание. Платон откашлялся, отодвинул тарелку. – Я рад, – начал он медленно, с подчеркнутой иронией, – что твои… тестикулы, закаленные жизнью в СССР, на месте. Это похвально. Но здесь, на этом островке буржуазной, как ты говоришь, стабильности, да и в нашем Харбине, было принято слушаться старших. Родителей. И врачей. Ты будешь восстанавливаться. Полгода. Не меньше. Яков резко вскинул голову. – Полгода?! Но я не привык! Я не могу сидеть сложа руки, как… – Сядь и послушай! – голос Платона грянул, как выстрел, заставив Машеньку вздрогнуть, а Марью Игнатьевну настороженно поднять голову и поспешно увести воспитанницу в другую комнату. Платон встал, оперся ладонями о стол. Его обычно спокойные глаза горели. – Ты с ума сошел, Яков? Какая физическая работа в твоем состоянии? Ты еле руку поднимаешь без дрожи! Ты думаешь, кто-то возьмет тебя на стройку или на завод? С твоей историей? С твоим здоровьем? Ты не в лагере начальником, сынок. Тут другие законы. Конкуренция. Медицинские страховки. Яков стиснул зубы, желваки заиграли на скулах. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Отец был прав. Ужасно прав. Он был никчемен здесь. Развалина. Платон, видя его молчаливую агонию, смягчил тон, но не намерение. – По счастью, у вас, – он сделал широкий жест, включая в «вас» и отсутствующую Анну, – есть деньги. Те деньги, что ты дал Ане с собой – она их не потратила. Они лежат в банке, приносят скромный, но доход. У нас – более чем достаточно. У Анны – стипендия, небольшие гонорары с концертов. Хватит на год-два спокойной жизни. На взнос за собственный дом, в конце концов. Как видишь, намного больше, чем на портки. – Платон позволил себе слабую улыбку. – Так. Раз уж момент подросткового бунта, надеюсь, прошел… слушай дальше. Мое архитектурное бюро… «Штольман и Партнеры»… – в его голосе прозвучала гордость, – держится не на станках и чертежных досках, а на моих знаниях, опыте, связях. И кормит оно не только нашу семью, но еще несколько десятков приличных людей – архитекторов, инженеров, чертежников, секретарш, рабочих. Я не вечен, Яков. – В его глазах мелькнула тень. – Не хотелось бы, чтобы после того, как я… сдам, моя семья – моя жена, семья моей дочери, моя внучка, мой сын и его жена – пошли по миру. Или чтобы дело, в которое я вложил душу, развалилось. Вот ты и будешь мне помогать. Учиться. Входить в курс дела. Яков остолбенел. – Но я… я даже не инженер! – вырвалось у него с искренним возмущением. Мысль сидеть в конторе, разглядывать бумаги, в которых он ни черта ни смыслит, казалась ему пыткой после лагерной яростной реальности. – Инженеры у меня есть в найме! – парировал Платон. – И хорошие. А вот толкового хозяйственника, управленца – нет. Менеджера, как тут говорят. Человека, который видит картину целиком, умеет организовать процесс, договориться с подрядчиками, просчитать затраты, проконтролировать сроки. Которому я могу доверять как себе. Кровь от крови. Вот этого человека мне не хватает. – Я не знаю ваших реалий! – упрямо настаивал Яков, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Отец предлагал не подачку, а… ношу. Ответственность. – Это понятно, – Платон махнул рукой. – Поэтому план такой. Первые полгода – физическое восстановление. Лечебная гимнастика. Плавание, если врач разрешит. Обследования. Параллельно – интенсивные курсы языка. Твой английский, будем честны, слабоват. Но тут наша Анюта будет помогать. Через полгода – курсы бизнеса, управления. Университетские, серьезные. Будешь изучать австралийское законодательство, налоги, особенности найма, строительные нормы. Курировать для начала небольшие объекты бюро – ремонты, пристройки. Приглядываться. В Австралии сейчас строительный бум, сынок. Города растут как грибы. Работы – непочатый край. Но нужна голова на плечах. И холодная. – Платон пристально посмотрел на сына. – Я могу рассчитывать на то, что ты будешь держать голову холодной? Без привычек НКВД решать вопросы? Без крика и угроз? Яков встретил его взгляд. В глазах отца он видел не только требовательность, но и… надежду? Веру? Он подавил остатки раздражения, остатки бунта. Это был шанс. Не на подачку, а на дело. На уважение. На то, чтобы быть полезным. Здесь и сейчас. Не в призрачном будущем. Он медленно выдохнул. – Да, – сказал он тихо, но твердо. Игра желваками прекратилась. – Я все сделаю. Как надо. Платон расслабился, в его глазах блеснуло удовлетворение. Он обвел взглядом стол – жену, прибежавшую обратно любопытную внучку, сына. – Вот теперь слышу глас не мальчика, но мужа. – Он хлопнул ладонью по столу. – Отлично. Значит, решено. Сегодня же после обеда поедем в банк. Переоформим счет, где лежат ваши с Анной средства, на тебя. Деньги должны быть под контролем мужа. Это правильно. И практично. Яков лишь кивнул. Идея финансового контроля казалась ему чуждой после лет, когда он распоряжался жизнями, а не деньгами, но он принял правила игры. Отцовской игры.

***

Голубая машина Томаса мчалась по набережной Сиднея. За окном мелькала синева океана, белизна парусов в бухте, сверкание небоскребов делового центра. Анна смотрела в окно, но видела не пейзаж. Она представляла напряженное лицо Якова утром, его взгляд, который мог скользнуть в окно на Томаса. Она сама не видела, но почувствовала. – Эй, ты где, Энни? – Томас весело щелкнул пальцами перед ее лицом. – Отрапортуй, как прошло вчерашнее знакомство дочки с папой-героем? Драматично? Со слезами? Анна вздрогнула, вернувшись в реальность. – Нормально, – сказала она сдержанно. – Маша его сразу приняла. Яков… он очень старался. Она помолчала. – Томас… спасибо, что заехал сегодня. Но… пожалуйста, больше не надо. Томас удивленно поднял брови, бросив на нее быстрый взгляд. – Что? Почему? У тебя же нет машины. Отсюда до консерватории – как до луны пешком с пересадками! – Я знаю. Но… – Анна искала слова. – Мой муж… Яков… он приехал вчера. После очень долгой разлуки. И очень тяжелого пути. Он… плохо себя чувствует. И я не хочу его беспокоить. Нервировать. Понимаешь? Вид чужого мужчины, который заезжает за мной каждое утро… Это может быть истолковано… неверно. – Муж? – Томас фыркнул, и в его голосе прозвучала обида. – Вы же не женаты официально, если я правильно понял? Он что, такой ревнивый, твой «муж»? Или ты думаешь, я за тобой ухаживаю? – Он засмеялся, но смех был неестественным, а глаза обиженными. Анна покраснела, как вареный рак. – Нет, Томас, не в этом дело. Просто… ситуация деликатная. Яков здесь пока чужой. Все для него ново и тревожно. Я не хочу добавлять ему поводов для волнения. – Но мы же просто коллеги! Партнеры! – настаивал Томас. – Мы играем вместе! Бетховена! Это святое! Или он и к музыке ревнует? – Ничего он не ревнует, – резко сказала Анна. – Мой муж просто… устал. И я хочу оградить его от лишнего стресса. Пожалуйста. Больше не заезжай. Я буду добираться сама. Такси, автобус – что угодно. Томас надул губы, обиженно сжав руль. Они ехали молча пару минут. – Ладно, – сдался он наконец. – Не буду заезжать. Но как насчет репетиций? Ты же опять из своего Мосмана будешь опаздывать на все утренние занятия, как раньше? Наш дуэт развалится! Анна смотрела на мелькающие за окном пальмы. Мысль о консерватории, о музыке, о предстоящем концерте вдруг показалась ей такой далекой, такой неважной по сравнению с хрупким миром, который только начал выстраиваться дома. – Я вообще… подумываю взять академический отпуск, Томас. Перерыв. На семестр. Может, на год. Машину резко качнуло. Томас чуть не врезался в машину впереди, резко затормозив. – Что?! – завопив, он повернулся к ней, его лицо выражало неподдельный ужас. – Ты с ума сошла, Энни?! Академический отпуск? Сейчас? Накануне отчетного концерта? Да еще когда тебя наконец заметили, о тебе заговорили! Профессор Картер прочил тебе… Ты хочешь все уничтожить? Из-за какого-то… – он запнулся, с трудом подбирая слова, – из-за этого… приезжего? – Из-за моего мужа, Томас, – поправила Анна холодно. – И отца моей дочери. Который очень болен и нуждается во мне. Сейчас. Здесь. Музыка… она никуда не денется. А он… – ее голос дрогнул, – он прошел через многое, чтобы добраться до нас. Я обязана быть с ним. Томас молчал, его пальцы белели на руле. Он качнул головой, как бы не веря услышанному. – Это безумие, Анна. Абсолютное безумие. Ты губишь карьеру. Подумай! Хорошо подумай! Твои пальцы! Поговори с профессором Картером! Хотя бы до концерта доиграй! Он же через две недели! – Я подумаю, – устало сказала Анна. Они уже подъезжали к зданию консерватории – величественному, старинному, с колоннами. – Спасибо за то, что привез. И… извини за неудобства. – Она открыла дверь, прежде чем он успел это сделать галантно. – Увидимся на репетиции. Она вышла, не оглядываясь, чувствуя на спине его растерянный, обиженный взгляд. Она играла, как одержимая. Вкладывая в бетховенские аккорды всю свою тревогу, растерянность, гнев на Томаса, жалость к Якову, страх за будущее. Она играла так, что профессор Картер, заглянувший в класс, слушал, замерев у двери, а потом молча удалился, качая седой головой. Она играла так, что Томас, сначала дувшийся и игравший механически, постепенно поддался ее энергии, их дуэт зазвучал с новой, почти разрушительной силой. Они отыграли всю программу концерта от начала до конца. Дважды. Когда замолчали последние аккорды, в классе повисла тишина, звонкая от напряжения. – Боже, Анна, – выдохнул Томас, вытирая пот со лба. – Ты сегодня… неземная. И… страшная. Что с тобой? – Ничего, – она резко захлопнула крышку рояля. – Устала. Я поеду домой. У меня… семейные дела. Она не стала ждать его ответа, схватила портфель и вышла. На улице купила большую пиццу с грибами, еще теплые булочки с корицей, связку бананов и виноград. План созрел сам собой: пригласить Якова и Машу в Гайд-парк. Солнце. Трава. Шум деревьев. Простота. Никаких сложных разговоров. Пусть он увидит Сидней не из окна машины или гостиной. Пусть подышит свободным воздухом. С ней. С дочерью.

***

Яков сидел в гостиной, пытаясь читать книгу Платона по австралийскому градостроительству. Слова сливались в кашу. Маша возилась с куклами на ковре под чутким надзором Марьи Игнатьевны. Когда Анна влетела в дом, согнувшись под тяжестью покупок, все взгляды устремились на нее. – Я дома! – выдохнула она, сбрасывая сумки на стол. – Яков, Маша! Хотите в парк? Пицца! Булочки! Фрукты! Солнце светит! Яков отложил книгу. Его лицо было закрытым, непроницаемым. Он встал. – Привет, – сказал он сдержанно. Подошел, поцеловал ее в щеку. Сухо, формально. – Парк? Ну… хорошо. Пойдем. Анна почувствовала, как сердце упало. Но она улыбнулась, засуетилась, помогая Маше надеть курточку, Панаму, упаковывая еду в корзинку. Марья Игнатьевна благословила их на прогулку. Зелень лужаек под полуденным солнцем была ослепительной. Деревья отбрасывали густые тени. Кричали попугаи, смеялись дети, играла где-то вдалеке музыка. Анна расстелила плед под огромным раскидистым фикусом. Маша тут же пустилась исследовать окрестности, бегая по траве, трогая цветы, пугая доверчивых голубей. Анна разложила пиццу, фрукты. Яков сидел рядом, опершись спиной о ствол дерева, наблюдая за Машей. Его лицо было напряжено. Он ел мало, больше отпивал воду из бутылки. – Как тебе парк? – спросила Анна осторожно, отламывая кусочек пиццы. – Хорошо, – отрывисто ответил он. – Зелено. Чисто. Людей много. – Он помолчал, глядя куда-то поверх голов прохожих. Потом повернулся к ней. Его глаза были темными, нечитаемыми. – Аня. Кто заезжал за тобой утром? На голубой машине. У тебя появился… мужчина? Анна вздохнула внутренне. Так он и не отпустил эту тему. Она положила пиццу. – Нет, Яша. Никакого «мужчины» не появилось. Это Томас. Томас Браун. Он учится в консерватории, как и я. Мы партнеры по игре в четыре руки. Скоро отчетный концерт, мы много репетируем. Вот и все. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Еще утром, когда он заехал, я подумала, что это… может быть истолковано неверно. Учитывая твое состояние, твою усталость. Я сразу же попросила его больше за мной не заезжать. Сказала, что не хочу беспокоить… мужа. – Она чуть запнулась на слове «муж», но произнесла его четко. Яков усмехнулся. Горько и криво. «Мужа?» – он подчеркнуто произнес слово, словно пробуя его на вкус и находя его фальшивым. – Ну да, – Анна не стала уклоняться. – По сути – так. Мы не расписаны, но… – она махнула рукой, – бумаги. Формальности. Они не главное. Главное – мы семья. Ты, я, Маша. И я хочу, чтобы ты чувствовал себя здесь… спокойно. В безопасности. Чтобы ничто не тревожило тебя понапрасну. Он долго смотрел на нее. В его глазах боролись недоверие, бешенная ревность, усталость и что-то еще… потребность верить. Он отвернулся, снова глядя на Машу, которая теперь пыталась поймать солнечного зайчика на траве. – И еще… – продолжила Анна, ловя момент, – я хотела взять академический отпуск. Прервать учебу. На время. Чтобы… быть с тобой. Ухаживать. Помогать адаптироваться. Вместе строить нашу дальнейшую жизнь. Яков резко повернул голову. – Нет! – сказал он почти возмущенно. – Не надо. Будешь учиться. Играть. Я… – он запнулся, подбирая слова, – я буду потихоньку вливаться. В жизнь. Как есть. Ты не должна бросать свое дело из-за меня. Музыка – это ты. Твое дыхание. Ты с ней расцветаешь. Я это знаю. Его слова, неожиданные и искренние, тронули Анну до глубины души. Он понимал. Пусть по-своему, пусть сквозь призму своей боли и ревности, но понимал. Она молча подвинулась ближе к нему. Их плечи почти соприкоснулись. Потом Аня осторожно, будто боясь спугнуть, положила свою руку поверх его руки, лежавшей на траве. Его пальцы были холодными. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Через мгновение его пальцы шевельнулись, слабо, неуверенно, и сомкнулись вокруг ее пальцев. Не крепко. Скорее, накрыли их, как птица птенца крылом. Защищая? Цепляясь? Они сидели так молча, сцепленные пальцами, глядя, как их Маша бегает по траве, смеется, пытается поймать бабочку. Шум города доносился приглушенно, как фон. Солнце пригревало. Трава пахла свежестью и теплом. Анна чувствовала, как краска заливает ее щеки. Это было так просто. Так невероятно сложно. И так… правильно. Первый шаг. Первая точка соприкосновения в этом новом, хрупком мире, который они пытались построить поверх руин прошлого. Она наклонила голову, чуть прислонившись к его плечу. Он не отодвинулся. Они сидели, переплетя пальцы, слушая смех дочери и биение собственных сердец, нащупывающих путь друг к другу сквозь тернии обид, страха и немыслимой разлуки. – Расскажи, – тихо сказал Яков, глядя куда-то вдаль, но его рука сжала ее пальцы чуть сильнее. – Расскажи, как ты приехала сюда. Как… встретила отца. Маму. И Анна начала говорить. Тихо. Огромный лайнер. Страх и надежда в глазах беженцев. Первая встреча с Платоном – суровым, не верящим в чудо. Как он читал его письмо. Как рухнул мир старика. Как Жанин взяла ее под свое крыло. Как она впервые увидела этот дом. Как родилась Маша. Как возвращалась к музыке. Она говорила, а он слушал, не перебивая, его пальцы все так же лежали на ее руке, теплея. Тень ревности, казалось, отступала, уступая место картине ее жизни – трудной, одинокой, но наполненной борьбой и любовью к их дочери.

***

Платон Михайлович и Елизавета Алексеевна сидели в гостиной, притворяясь, что читают, но на самом деле прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Волнение витало в воздухе. Состоялся ли разговор? Не поссорились ли? Не ранил ли Яков чуткую сердечную Аню своей подозрительностью или упрямством? За дверью послышались шаги, голоса. Дверь открылась. Вошли Анна и Яков. Их Маша полулежала на руках у Анны, сонно уткнувшись лицом в мамино плечо. На лицах сына и невестки не было ни тени усталости или раздражения. Анна сияла тихим, спокойным счастьем. Яков выглядел… умиротворенным. Углы его губ были чуть приподняты, а в глазах, обычно таких сумрачных, светился редкий покой. Они не шли рядом, они шли вместе, их плечи почти соприкасались, а когда Анна поправила сбившуюся прядь с лица Якова, он не отстранился, а лишь чуть наклонил голову. – Мы дома! – прошептала Анна, стараясь не разбудить Машу. Яков кивнул, помогая Анне снять пиджак, накинутый ей на плечи. Елизавета Алексеевна встретила их улыбкой, в которой смешались облегчение и слезы. Платон, отложив газету, кивнул, и в его строгих глазах блеснуло глубокое удовлетворение. Он встал, подошел к сыну, положил тяжелую руку ему на плечо. – Ну что, погуляли? Как парк? – Хорошо, отец, – тихо ответил Яков. Он посмотрел на спящую Машу, потом на Анну. – Очень хорошо. Душа в душу. Красивые у вас парки. Платон осторожно забрал внучку, чтобы унести ее в постель. Яков вновь взял руку Анны в свою.