Молоко и соль

Охваченный теплым дыханием австралийской весны, сентябрьский Сидней расцвечивал мир яркими красками. Воздух, пропитанный соленым дыханием Тасманова моря и терпким ароматом цветущих эвкалиптов, казался даже не медом - жидким золотом. Именно в эту пору обновления разворачивалась эпохальные события из жизни молодой семьи - отлучения и возрождения. Накануне вечером Яков в очередной раз наблюдал такую картину: их почти уже трехлетняя малышка (Маше было 2.10), уютно устроившись на коленях матери, по привычке требовательно теребила рукой шелковистую ткань ее блузки и куксилась. Но Яков обратил внимание не столько на Машин каприз, как на реакцию Анны. Он увидел, как тонкая краска стыда залила щеки, как ее взгляд на мгновение метнулся в сторону, избегая встречи с его глазами, прежде чем опустился на темную головку дочери. Губы Анны сжались в тонкую, едва заметную линию напряжения. В этом жесте – смущении, почти вине – Яков прочел то, что давно тревожило его душу. Позже, когда Машу укачали и уложили в ее кроватку, украшенную резными ангелочками (подарок Жанин), а в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в гостиной и далеким криком кукабарры, Яков нашел Анну на веранде. Она сидела в плетеном кресле, закутавшись в мягкую шаль, и смотрела, как ветер играет листьями эвкалиптов в саду. Запах ментола и камфоры от деревьев смешивался с ароматом только что скошенной травы – Платон обновил газон. Яков подошел тихо, оперся о резную деревянную колонну. Звук его шагов по терракотовой плитке заставил ее вздрогнуть. – Аня, – начал он, голос был тише шелеста листвы. – Можно поговорить? Она обернулась, в ее сине-голубых глазах мелькнуло ожидание, смешанное с легкой тревогой. Вечерний свет выхватывал золотистые искорки в ее темно-русых волосах, собранных в небрежный узел. – Конечно, Яша. Что случилось? – Смотри... – Он сделал шаг ближе, его тень легла на ее колени. – Я наблюдал сегодня. За Машей. За тобой. – Он осторожно подбирал слова, словно боялся разбить хрупкую вазу. – Ей уже почти три года. И... кормление... Оно давно уже не только еда для нее. Это... привычка. Утешение. Но и для тебя... – Он замолчал, глядя, как румянец вновь заливает ее лицо, делая кожу похожей на лепестки камелии. – Тебе неловко. Я вижу. Анна опустила взгляд, пальцы ее нервно перебирали бахрому шали. – Я... Я пробовала, Яша. Полгода назад. – голос ее дрогнул. – Всего пару дней. Но ее плач... Он был таким горьким. Таким... отчаянным. Она смотрела на меня, и в ее глазах был вопрос: «Мама, ты меня разлюбила? За что?» – Анна сжала кулаки, суставы побелели. – Я не смогла. Я испугалась, что навсегда разрушу это доверие, эту хрупкую ниточку, что связывает нас так крепко. Что если она решит... что я ее больше не люблю? – слезы навернулись на ресницы, но не упали. – Я знаю... Знаю, что нужно всего пару дней перетерпеть. Но решимости... решимости не хватает. Боюсь причинить ей боль. Боюсь не выдержать ее слез. Яков опустился на корточки перед ее креслом. Его рука легла поверх ее сжатых кулаков. Тепло его ладони проникло сквозь тонкую шерсть шали. – Я знаю, солнышко, – прошептал он. – Знаю, как она тебе дорога. И как ты боишься ее ранить. Но подумай... Эта боль – временная. А то, что ты чувствуешь – смущение, неловкость – оно уже сейчас с тобой. И для Маши важно научиться утешаться по-другому. Читать сказки, обниматься, играть. – Он поднял глаза, встретив ее влажный взгляд. – Я хочу предложить... Давай уедем. Ненадолго. Всего на пару дней. Оставим Машу здесь, с моей мамой, отцом, Жанин и Марьей Игнатьевной. Они ее обожают, займут, развлекут. А мы... – Он сжал ее руки чуть сильнее. – Мы уедем. На побережье. В хороший отель. Подышим морским воздухом, погуляем, выспимся. Разлука... она облегчит ей принятие перемены. И тебе даст передышку. Не надо будет слышать этот плач, видеть эти глаза. Ты сможешь отдохнуть. А потом вернемся, и все будет по-новому. Хорошо? Анна замерла. В ее глазах мелькали мысли, словно стайки серебристых рыб в прозрачной воде. Она смотрела в сад, где розовый куст, усыпанный бутонами, качался под легким ветерком. Потом ее взгляд вернулся к Якову, к его лицу, где читались и надежда, и тревога, и бесконечная забота. Губы ее дрогнули, тронутые легкой улыбкой. – Это... – она выдохнула. – Это замечательная идея, Яша. По-настоящему замечательная. – Ее пальцы разжались под его ладонью, повернулись и сомкнулись вокруг его руки. – Спасибо. Я поговорю с Жанин и Елизаветой Алексеевной.

***

Решение было принято. Чтобы развеяться и немного отвлечься перед отъездом, семья – Яков, Анна, Маша и Жанин – отправились на знаменитый пляж Бонди. Сентябрьское солнце припекало, но воздух еще сохранял весеннюю свежесть. Небо было бездонно-синим, лишь кое-где плыли пушистые облака, похожие на клочки ваты. Океан сверкал миллионами бирюзовых и изумрудных бликов, накатывая на золотистый песок пенящимися кружевами волн. Запах соли, йода и жареных креветок из прибрежного киоска витал в воздухе. Маша, в крошечных синих плавательных шортиках и маечке, визжала от восторга, бегая по кромке прибоя вместе с Анной. Они то убегали от набегающей волны, то догоняли отступающую воду, оставляя на мокром песке смешные следы маленьких и больших ног. Песок был теплым, почти горячим под подошвами, а вода, когда волна накрывала щиколотки, – освежающе прохладной, градусов +17. Анна, в изящном зеленом купальнике, подчеркивавшем ее женственные формы, восстановившиеся после родов и наполненные новой силой, смеялась звонко и беззаботно, откинув голову назад. Ее коса раскачивалась, ударяясь о ягодицы. Яков, сидя рядом с Жанин на полосатом пляжном полотенце, не мог оторвать взгляда. Гордость, нежность и то глубинное желание, что копилось годами, смешивались в его груди. – Прекрасный день, правда? – Жанин, в модном купальнике-бандо и соломенной шляпе с широкими полями, потягивала лимонад через соломинку. – Идеально для побега. – Она лукаво подмигнула Якову. – Да, – Яков кивнул, его взгляд все еще был прикован к Ане и Маше. – Яна, ты знаешь побережье лучше нас. Не подскажешь хороший отель? Неподалеку? С видом на океан. Тихий, комфортный. Мы... – он понизил голос, хотя Анна была далеко, – Анне нужно заканчивать кормление. Разлука поможет. А нам обоим нужно ... просто побыть вдвоем. Отдохнуть. Жанин засмеялась, ее смех был похож на звон хрустальных колокольчиков. – Романтический уикенд! Боже, наконец-то! Я уже начала думать, что вы оба вечные монахи! – Она игриво толкнула его плечом. – Конечно, знаю! Есть чудесное место южнее, вроде грота. Тихий залив, белый песок, отель 5 звезд – «Марина Блю». Бассейн с подогревом, потрясающий спа, ресторан со свежайшими морепродуктами. Я свяжусь со своим агентом по недвижимости, он там все знает. Устрою! Мари побудет с нами, не волнуйся. Она обожает «помогать» тете Жанин печь печенье и рисовать. – Она посмотрела на бегающих у воды. – Ой, смотри! Неожиданно Маша, слишком увлекшись бегством от волны, споткнулась о мокрый песчаный бугорок и шлепнулась прямо в набежавшую воду. Анна, пытаясь ее подхватить, не удержала равновесие и тоже упала рядом, сгибаясь от смеха. Догнавшая волна накрыла их обеих с головой. Жанин залилась смехом: – Хорошо, Анна надела купальный костюм! Браво, девочки! Освежаетесь? Яков вскочил и побежал к ним. Он легко подхватил хохотавшую и фыркающую Машу, передал ее подбежавшей Жанин («Купаться холодно, тетя Жан, холодно!»), а затем протянул руку Анне. Она была вся мокрая, песок прилипал к ее ногам и рукам, волосы растрепались, но глаза сияли чистым, детским весельем. Он помог ей подняться, и тут же схватил большое пляжное полотенце, висевшее у него через плечо. С энергией, граничащей с нежностью, он начал растирать ее спину, плечи, руки. Грубая махровая ткань скользила по ее прохладной коже, согревая и счищая песчинки. Потом он обернул полотенце вокруг нее, создав теплый кокон, и притянул к себе, крепко обняв «для тепла». Анна не сопротивлялась. Она прижалась лбом к его груди, сквозь мокрую ткань его рубашки чувствуя тепло его тела и сильное биение сердца. Ее смех стих, сменившись тихим, довольным вздохом. Запах океана, соли и теплого мужского тела смешался в ее сознании. – Холодно же, – проворчал Яков, но в его голосе не было раздражения, только забота. Он гладил ее по спине через толстый слой полотенца. – А ты купался, – напомнила она, голос слегка дрожал, но не от холода. Ее дыхание горячими точками касалось его шеи сквозь воротник рубашки. – Я – мужчина, – парировал он, не отпуская ее. В этом объятии, на шумном пляже, среди криков чаек и смеха других отдыхающих, было их маленькое, интимное пространство. Жанин, укутывая Машу в свое полотенце, смотрела на них с теплой, понимающей улыбкой. * * * Через несколько дней все было готово. Агент Жанин действительно устроил все блестяще. Отель «Марина Блю» оказался роскошным прибежищем на скалах, с панорамными видами на бескрайний Тихий океан. Яков, разговаривая о подтверждении бронирования, задумался над словами служащего: «Номер Люкс «Океанская Панорама»: одна большая кровать King Size». Сердце его учащенно забилось. Он закрыл глаза, представляя Анну рядом с собой в этой огромной кровати. Годы воздержания, месяцы вынужденной сдержанности, ожидания – все это сжалось в тугой узел внизу живота. Он хотел ее. Безумно. Физически. Но страх был сильнее желания. Страх, что она не готова. Страх, что ее душа, израненная лагерем, Марковым, страхом смерти и беременностью в неволе, не примет его так, как он мечтал. Он помнил обмолвку Платона о ее годичной психотерапии из-за ночных кошмаров. Что, если близость для Анны – все еще напоминание о болезни, истощении, потере контроля? Но без этой близости, без полного доверия тел, им не построить по-настоящему крепкие отношения. «Пока Аня не разделит со мной постель, я не буду уверен в ее чувствах полностью», – пронеслось в голове. Но и ждать Яков устал. Устал до боли в костях. «Иначе как нам дальше жить?» – подумал он с отчаянной решимостью. Рискнуть. Проявить инициативу. Но быть готовым отступить при малейшем намеке на отказ или неуверенность. Он подтвердил бронь, его рука слегка дрожала, касаясь трубки телефона. Дорога на юг была живописной. Они ехали на взятом напрокат «Холдене» с открытыми окнами. Доктор разрешил ему вождение. Ветер трепал волосы Анны, сидевшей на пассажирском сиденье. Она вдыхала полной грудью смесь ароматов: смолистый запах сосен, сладковатый аромат цветущих акаций, соленую свежесть океана, доносившуюся с обрывов. Мимо мелькали эвкалиптовые рощи, их гладкие, разноцветные стволы (от кремового до темно-красного) напоминали произведения искусства. Попадались стаи ярких розелл, вспархивающих с обочины с криками. Анна молчала, но ее лицо было расслабленным, спокойным. Она смотрела на мир за окном, и Яков видел, как постепенно исчезает непривычная тень тревоги в уголках ее глаз. Отель поразил их своей изысканной простотой и слиянием с природой. Номер люкс был воплощением роскоши: светлые деревянные панели, мебель из ротанга, огромные панорамные окна от пола до потолка, открывающие вид на бескрайнюю бирюзу океана. На террасе стояли два шезлонга и небольшой столик. Воздух был напоен запахом моря и дорогого, едва уловимого аромата в номере – смеси ванили, сандала и свежескошенной травы. На кровати, застеленной белоснежным бельем из тончайшего египетского хлопка, лежали информационные буклеты. Первый день прошел в блаженном ничегонеделании. Они гуляли по пустынному пляжу внизу, под скалами, собирали причудливые ракушки, которые Анна бережно складывала в карман легкого льняного платья. Купались в теплом бассейне с морской водой, встроенном прямо в скалу, ощущая контраст прохладной воды и теплого солнца на коже. Сидели на террасе, потягивая охлажденное белое вино с местного виноградника – свежее, с нотками цитруса и минеральности. Говорили мало, больше молчали, наслаждаясь покоем и присутствием друг друга. Атмосфера была расслабленной, лишенной какого-либо беспокойства. Они укрепляли связь, утерянную в водовороте событий и адаптации. Вечером Яков и Анна спустились в ресторан отеля. Он располагался на открытой террасе над самым океаном. Шум прибоя заглушал все остальные звуки. Здесь подавали средиземноморскую кухню с австралийским акцентом: тартар из тунца с авокадо и лаймом, жареные кальмары с чили и кориандром, нежнейший стейк из барабульки на подушке из молодого шпината и вяленых томатов. Аня принюхалась и восхитилась: пахло оливковым маслом, чесноком, свежим базиликом и морем. Они ели медленно, наслаждаясь вкусами, тихо переговариваясь. Аня с улыбкой смотрела на Якова. Свечи в стеклянных колпаках мерцали на столиках, отражаясь в темной стеклах и в глубине его глаз. Она знала, чего он ждет. Возвращаясь в номер, они несли с собой запахи ужина, моря и ночной прохлады. В номере было тихо, только мерный гул океана доносился сквозь стекла. Яков зажег несколько ламп с мягким светом. Внезапно на него накатила волна нервозности. Все шло слишком хорошо, слишком мирно. Страх перед следующим шагом сжал горло. – Аня, – начал он, стоя у панорамного окна, глядя в темноту, где сливались океан и небо, усеянное южными звездами. – Ты знаешь... Мы можем просто спать. Отдыхать. Я... Я все понимаю. Эти ужасные воспоминания... – Он обернулся к ней. Аня стояла посреди комнаты, освещенная мягким светом, ее фигура в простом, но элегантном вечернем платье казалась хрупкой и невероятно желанной. – Я не хочу ничего форсировать. Не хочу, чтобы тебе было неловко или страшно. Просто позволь мне быть рядом. Дышать одним воздухом. Слышать твое дыхание. Этого... этого мне сейчас достаточно. Я так скучал по тебе. По нам. – Голос его сорвался на последних словах. Анна не ответила сразу. Она смотрела на него, ее лицо было в тени. Потом она сделала шаг к нему. Еще один. Молча. Ее руки поднялись к застежке платья на спине. Легкий шелест ткани – и платье мягко соскользнуло на пол, образовав вокруг ее ног темное облако. Под ним оказался не практичный хлопок, а восхитительный комплект шелкового нижнего белья, подчеркивающий изгибы ее тела, делающие кожу фарфорово-белой. В мягком свете она казалась воплощением чувственности – и невинности одновременно. Яков замер, дыхание перехватило. Анна подошла к нему вплотную, ее голые ступни бесшумно ступали по прохладному деревянному полу. Она подняла руку и коснулась его щеки. Кожа ее пальцев была прохладной и шелковистой. – Все в порядке, Яша, – прошептала она, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде не было тревоги, только доверие и... ожидание. – Я тоже хочу этого. Эти слова сняли последние оковы. Яков обнял ее, притянул к себе, ощущая всей кожей тепло и податливость ее тела под тонким шелком. Его губы нашли ее губы – сначала осторожно, вопросительно, потом с нарастающей страстью, в которой смешались годы тоски, благодарности, безумной любви и жажды исцеления. Близость их в ту ночь была бесконечной. Бесконечно-трогательной. Это не был порыв страсти, а медленное погружение в друг друга. Как первые исследователи неведомой земли. Яков вел, но каждое его прикосновение было вопросом, каждое движение – ожиданием ответа. Он касался ее, как драгоценности, как хрупкого цветка, который вот-вот распустится под его пальцами. Его губы скользили по ее шее, плечам, спускались к кружевному краю бюстгальтера, который вскоре последовал за платьем на пол. Анна отвечала ему. Ее тело, долго хранившее память о страхе, теперь оттаивало, раскрывалось, отвечая на его ласки тихими стонами, доверчивыми объятиями, ответными поцелуями. Она таяла в его объятиях, но не от слабости, а от нахлынувшей волны давно забытого, почти запретного удовольствия и собственного голода по нему, по этой близости, по чувству полной безопасности в руках любимого человека. Он входил в нее медленно, осторожно, глядя в ее глаза, читая в них удивление, наслаждение и глубочайшее доверие. Она обвила его ногами, притягивая ближе, принимая его полностью. Их ритм был подобен морскому прибою – нарастающий, отступающий, снова нарастающий. Шепот их сливался в единое целое: «Я люблю тебя... Только тебя... Всегда... Моя... Мой...» Это было не просто соединение тел. Это было воссоединение душ, прерванное страданиями. Это было признание в том, что они выжили. Что они здесь. Что они – целы. Что их любовь сильнее прошлого. Это было бесконечно правильным. Бесконечно человечным. Исцеляющим. После они лежали на белоснежных простынях, сплетясь голыми телами, как корни двух деревьев, сросшиеся навеки. Его рука лежала на ее талии, ее голова – на его плече. Они слушали гул океана за окном и ровное биение сердец друг друга. Никаких кошмаров. Только покой и глубочайшее удовлетворение. На следующее утро, потягивая кофе с террасы и глядя на океан, окрашенный восходом в розовые и золотые тона, Анна позвонила домой. Маша смеялась в трубку, кричала что-то про «подарок от тети Жан!» – огромного плюшевого кенгуру. Анна почувствовала, как камень с души упал: дочь не плакала, не звала ее, она была счастлива. Разговор с Жанин был легким: – Все хорошо? Отдыхаете? – спросила Жанин, и в ее голосе звучал лукавый подтекст. – Все замечательно, – ответила Анна, ловя взгляд Якова. Он сидел напротив, его нога под столом нежно касалась ее ноги. – Очень хорошо отдыхаем. Спасибо. – Отлично! – Жанин засмеялась. – У нас тут тоже все спокойно. И... готовится вам сюрприз к возвращению. Небольшие изменения. Обратная дорога в Сидней была наполнена другим, легким ощущением счастья. Они ехали с открытыми окнами, ветер играл в волосах Анны. Она чувствовала себя обновленной, легкой, счастливой. Самой любимой и самой желанной. Яков вел машину одной рукой, другой держа ее руку. Его пальцы переплелись с ее пальцами – простой, но красноречивый жест. – Знаешь, – начал Яков, глядя на дорогу, убегающую меж холмов, поросших кустарником с мелкими желтыми цветами, – нам нужно подумать о доме. Нашем собственном. Анна повернула к нему удивленное лицо. – Доме? – Да. – Он улыбнулся. – Нельзя вечно жить у родителей, даже таких замечательных. Маша растет. Нам нужно свое пространство. С большим садом, где она сможет бегать. Где мы... – он сжал ее руку, – сможем быть семьей. Настоящей. Со своими стенами, своими привычками. – Но... деньги? – осторожно спросила Анна. Она знала, что Яков работает, помогает отцу в архитектурном бюро, но это было недавно. – Деньги... – Яков кивнул. – Да, будет впритык. Но я откладываю. Отец помогает советом. И работа есть. Хороший район... Может, не прямо у океана, но с видом на парк. Дом... большой. Чтобы хватило места. И для Маши, и для... – он замолчал, но Анна поняла. Для будущего. Для других детей. Сердце ее сжалось от нежности и надежды. – Я хочу, – добавил он решительно, – чтобы у нас была своя кухня, где ты будешь печь свои пироги. И гостиная с роялем. И сад с розами. И... – он сделал паузу, глядя прямо на нее, – чтобы у нас была своя спальня. Наша. И чтобы в ней стояла одна большая кровать. – Как в отеле, – засмеялась Анна. Она улыбнулась, ее глаза блестели. – Это звучит... как мечта, Яша. – Это не мечта. Это план, – твердо сказал он. – И еще одна вещь. Пора. Пора нам зарегистрировать брак. Официально. По-настоящему. Я поговорил с отцом. Он говорит, с документами можно разобраться. Меня не объявляли мертвым. Восстановить харбинский паспорт, получить свидетельство... Это возможно. Ты – Анна Миронова. Я – Яков Штольман. И мы – муж и жена. Хочу, чтобы это было написано на бумаге. Хочу, чтобы весь мир это знал. Они приехали домой под вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая фасад дома Штольманов в теплые, медовые тона. Елизавета Алексеевна встретила их на пороге, обняла, поинтересовалась, хорошо ли отдохнули. Маша выскочила из дома и бросилась к Анне, таща за ухо огромного плюшевого кенгуру. – Мама! Папа! Смотрите, Хоппи! – кричала она. – И у нас новая кровать! Большая-большая! И комната! Моя комната! Анна и Яков переглянулись. Сюрприз? Они прошли в комнату, которую делили Анна и Маша. Открыв дверь, они замерли. Это было преображение. Комната Анны и Маши исчезла. Вместо нее было два пространства, соединенных широкой, светлой аркой с раздвижными дверями из матового стекла. Слева: просторная, светлая спальня для родителей. Центром стояла большая, широкая кровать с изголовьем из светлого дерева, застеленная новым комплектом белья в нежно-голубых тонах. Над ней висела их новая фотография. Тут же стоял туалетный столик Анны, ее кресло для чтения. Это было пространство взрослых, интимное и спокойное. Справа: через арку виднелась комната Маши. Настоящая детская. Стены нежно-розового цвета, на одной – огромное, нарисованное прямо на стене дерево с птицами. Белая кровать-домик с балдахином – «кровать принцессы», как сказала Маша. Яркий ковер с узором, корзина с игрушками, маленький столик для рисования. Окно с видом на сад. Жанин появилась в дверях, сияя. – Ну как? Приняли работу? – спросила она. – Хотелось сделать что-то... знаковое. Чтобы все было по-новому. Чтобы у каждого было свое место, но чтобы вы были рядом. – Она указала на раздвижные двери в арке. – Можно закрыть, можно оставить открытыми. Как захотите. Анна стояла посреди новой спальни, не зная что сказать. Она обняла Жанин, потом Елизавету Алексеевну, вошедшую с подносом чая и свежей выпечки, пахнущей ванилью и корицей. Потом подошла к Якову. Он смотрел на большую кровать, потом на отдельную комнату дочери, потом на арку. В его глазах читалась не только ирония, но глубокое понимание. Родственники все поняли и устроили им ритуал перехода к новой жизни. К жизни, где они – Яков и Анна – были парой. Где Маша была их любимой дочерью, имеющей свое пространство, но связанной с ними неразрывными узами. Где прошлое осталось позади, а будущее, полное надежд, начиналось прямо здесь, в этих новых стенах, пахнущих свежей краской, деревом и домашним теплом. После ужина Яков подошел сзади, обнял Анну за плечи, его подбородок коснулся ее темно-русых волос. Он смотрел, как Маша увлеченно укладывала нового плюшевого кенгуру Хоппи спать в домик. – Смотри, – прошептал он, его голос вибрировал у нее в виске. – Она не вспомнила. Ни разу не потянулась. Как будто старая жизнь... растворилась. Анна кивнула, прижимаясь к нему. В ее груди, под тонкой тканью блузки, уже не было прежней тяжести – ни физической, ни душевной. Только легкое, почти невесомое чувство освобождения и благодарности. – Она готова, – тихо сказала Анна, глядя на дочь. – И я... Я тоже готова. К новому. Яков повернул ее к себе. Его глаза, были серьезны и невероятно теплы. В них она читала все: боль прошлого – Амур, лагерь, Маркова, холод Владивостока; страх за нее и ребенка; мучительное ожидание и, наконец, это тихое торжество – победу над смертью, расстоянием, системой. Он достал из кармана маленький, шершаво-гладкий камень с прожилкой – тот самый, с Амура, символ потерь и выживания. Положил его ей на ладонь. Камень был теплым от его руки. – Он больше не груз, Аня, – сказал Яков, закрывая ее пальцы над камнем. – Он – фундамент. Нашего дома. Нашего будущего. Того, что мы построим здесь. Вместе. Он взял ее руку с камнем и прижал к своему сердцу. Потом опустился на одно колено перед ней, как когда-то перед маленькой, испуганной Машей. Но теперь это был жест не просьбы, а посвящения. Глаза его сияли. – Анечка, – его голос звучал ясно и сильно, заполняя новую комнату, новый дом, новую жизнь. – Ты прошла со мной сквозь ледяной ад и вывела к солнцу. Ты подарила мне дочь. Ты вернула мне жизнь. Ты – мой дом. Моя вечная весна. Стань моей женой. Официально. Навсегда. Дай мне право называть тебя женой не только в сердце, но и перед людьми, перед законом, перед Богом, если он есть. Построй со мной этот дом до конца. Слезы катились по щекам Анны, но это были слезы той самой «жидкой золотой» радости, что витала в сиднейском воздухе. Она видела в его глазах отражение их общего пути: вагон-теплушку, лагерную баню, дом и кабинет Начлага, холодный барак, сырую землянку у бухты, шторм на «Сёи Мару», слепящий свет Сиднея, ужас ожидания в пансионе «У моряка Билла», слезы встречи, страх ревности, боль выздоровления, первый смех Маши, музыку, наполнявшую дом, и ту ночь у океана, где они наконец сожгли последние призраки прошлого в пламени своей любви. – Да, Яша, – выдохнула она, опускаясь перед ним на колени, не выпуская его руки и камня. – Тысячу раз да. Я уже твоя жена. Во всем. И навсегда. Их губы встретились – нежно, но с силой обещания. Это был поцелуй запечатывания. Запечатывания прошлого. Открывания будущего. Запах жасмина, свежей краски и домашнего тепла обволакивал их. Где-то в саду запела кукабарра. Маша что-то весело бормотала Хоппи. Голоса Жанин, Елизаветы Алексеевны и Платона доносились из гостиной, смешиваясь со звоном чайных ложек. Они были дома. Они были семьей. Страшное осталось за кормой, как берег, скрытый океанской далью. Впереди была жизнь – долгая, сложная, прекрасная. Их жизнь. Начатая тогда, на краю гибели, и выстраданная до этого мгновения – на пороге их собственного дома, под щедрым солнцем Австралии, с камнем из прошлого как талисман надежды и дочерью, спящей в своей новой комнате. Они поднялись, держась за руки. Камень с Амура лежал теплым комочком в их сцепленных ладонях – уже не груз, а символ. Символ того, что даже из ледяной глубины можно подняться к свету. Что любовь сильнее страха, расстояний и смерти. Что семья – это не только кровь, но и выбор. Выбор бороться. Выбор ждать. Выбор прощать. Выбор любить. Выбор начать все сначала. Яков подвел Анну к большому окну в их новой спальне. Внизу расстилался сад Штольманов–старших – розы Елизаветы Алексеевны, эвкалипты, аккуратный газон Платона. Дальше – огни вечернего Сиднея, обещающего завтрашний день. Он обнял ее, их тени слились в одну на стене новой комнаты, в их новом доме, в их новой, наконец-то по-настоящему начавшейся жизни. Тишина дома, наполненного дыханием любимых, была самой сладкой музыкой. Они выстояли. Они дожили. Они были дома.