ГЛАВА 13. Ультиматум

Следующие дни текли тягучей, монотонной рекой. Школа с ее пыльными коридорами и тревожными взглядами. Тренировки, где каждый удар по мячу был попыткой выбить из себя страх и ярость. Пустой дом, где тиканье часов звучало громче выстрелов, а тени в углах казались живее людей. Ха Рин исполнила свой долг — навестила бабушку Сухо. К огромному, щемящему счастью, старушка держалась бодро, ворчала на погоду, отмахивалась от вопросов о здоровье. Помощь с уборкой, поход в магазин, совместное ежегодное изготовление домашнего кимчи — эти простые ритуалы жизни приносили странное, хрупкое успокоение. В них была нормальность, которой так не хватало. Внешне жизнь казалась размеренной, почти спокойной. Маска контроля была надета безупречно. Но внутри Ха Рин чувствовала, как тучи сгущаются, тяжелые, свинцовые, готовые обрушиться грозой. Постоянное ощущение присутствия стало ее тенью. Ночные шаги, эхом отдававшиеся в темной подворотне, когда она возвращалась поздно — не воображение ли? Казалось, каждый прохожий бросал на нее взгляд, наполненный скрытым подтекстом, оценкой, угрозой. Это уже походило на паранойю, изматывающую и всепоглощающую. Но Ха Рин знала. Знала костями, нутром, каждым нервом. Это была не паранойя. Это было предчувствие бури. Скоро эта плотина молчания, возведенная неведением, прорвется. И потоп сметет все. В Юсоне напряжение тоже витало в воздухе, как запах озона перед грозой. Уён, словно разъяренный скорпион в банке, продолжал терроризировать учащихся, его власть казалась незыблемой. Ученики зацикливались на его рейтинге с болезненным фанатизмом, как на единственном мериле силы. Учителя все так же упорно закрывали глаза, прячась за бумагами и формальностями. Га Мин, непоколебимый в своем упрямом оптимизме, все же уговорил Ха Рин вступить в его «дурацкую» учебную группу. Не сказать, чтобы она горела желанием погружаться в формулы и конспекты. Скорее, это был вызов, шип, брошенный прямо в лицо Уёну, который всеми силами старался прикрыть эту самодеятельность, видя в ней угрозу своей империи страха. Каждое ее появление на сборе группы было маленькой победой, маленьким ножом в бок брату. Вечер. Ха Рин возвращалась домой после особенно тяжелой тренировки. Тело ныло от усталости, мышцы горели, но это была хорошая, чистая боль. Холод уже поглотил Сеул целиком. Воздух был колючим, обжигающим легкие при каждом вдохе. Мороз, не знающий пощады, стягивал кожу на лице, хрустел под подошвами на обледеневших тротуарах. Уличные фонари отбрасывали длинные, синюшные тени, а дыхание превращалось в белесые клубы, тут же растворяющихся в темноте. Чем ближе она подходила к дому — знакомому, но почему-то чужому в этом ледяном сумраке — тем сильнее в ней росло странное, тягостное чувство. Не страх — предвкушение неожиданного. Ощущение, что за следующим поворотом, за этой самой дверью, ее ждет щелчок капкана. Девушка подошла к входной двери, привычным движением достала ключ. Металл был ледяным на ощупь, обжигал пальцы. Она вставила ключ в скважину, повернула — раз. Второй оборот. Ручка дернулась, но… дверь не открылась. Странно. Всегда двух хватало. Ледяной комок сжался в желудке. Ха Рин резко повернула ключ в третий раз. Замок щелкнул громко, неестественно. Дверь подалась. Она зашла внутрь, тихо прикрыв её за собой. Не закрыла на щеколду. Инстинкт? Готовность к бегству? Или вызов? Мысли понеслись вихрем. Уён? Нет, немыслимо. Он знал, она здесь. Не посмел бы. Союз? Возможно. Но зачем так открыто? Грабители? Слишком маловероятно. Не разуваясь, Ха Рин ступила в полную, гнетущую темноту зала. Глаза отчаянно пытались привыкнуть к мраку, выхватить очертания мебели, силуэты. По ощущениям — тишине, вибрирующей от пустоты, — в доме она была одна. Но тогда… почему дверь закрыли иначе? Кто? Зачем? Свет в гостиной вспыхнул резко, ослепительно, словно удар молнии. Ха Рин инстинктивно прищурилась. И увидела его. На черном кожаном диване, в центре комнаты, восседал Мин Хван. Парень сидел по-королевски развалясь, одна нога закинута на другую, рука небрежно перекинута через спинку. Его поза кричала о полном, наглом владении пространством. Друг Уёна. Правая рука. Соучастник. — Какого черта? — вырвалось у Ха Рин, низкое, хриплое, наполненное чистой, нефильтрованной яростью. Это было не слово, а рык загнанного зверя. Мин Хван медленно оперся локтями на колени, наклонился вперед. На его губах расползлась самодовольная, мерзкая ухмылка, как масляное пятно. — Что, не рада меня видеть? — спросил он, растягивая слова, наслаждаясь ее шоком и гневом. — Я спрашиваю, какого ты тут забыл? — голос Ха Рин стал грубым, как наждачка, а взгляд горел холодным синим пламенем, способным прожечь сталь. Спина выпрямилась до струны, каждая мышца напряглась, готовясь к прыжку, к удару. Она была на грани, и эта грань была острее лезвия. — Вступила в учебную группу на зло Уёну? — ухмылка Мин Хвана стала еще шире, еще отвратительнее. Он знал. Конечно, знал. — Не твоего ума дело, — отрезала Ха Рин, сквозь зубы. Каждый нерв в ней вибрировал от ненависти к этому человеку, к его наглости, к его связи с Уёном. — Убирайся отсюда, пока я тебя сама не вышвырнула! — пригрозила она, делая шаг вперед. С хозяйственным, почти презрительным жестом она швырнула свою спортивную сумку на барный стул, словно метя территорию. Мин Хван неспешно, лениво поднялся с дивана. Он медленно подошел к ней, не останавливаясь, пока не встал плечом к плечу, слишком близко, нарушая личное пространство. Ха Рин не отступила ни на миллиметр. Он наклонился, его губы почти коснулись ее уха, и он прошептал, низко, ядовито, чтобы только она услышала. — Уён просил передать: перестань играть в свои детские игры и не приближайся к Союзу. — пауза, наполненная угрозой. — Он не тронет этих идиотов из группы… — слово «идиотов» было произнесено с особой гадливостью, — …если ты будешь сидеть тихо и не лезть туда, куда тебя не просят. Он закончил, выпрямился, все еще ухмыляясь, и направился к выходу, к той самой двери, которую он так нагло открыл. Его шаги были медленными, уверенными, победными. Ха Рин продолжала стоять неподвижно, спиной к нему. Даже не дрогнула. Казалось, она замерла, сраженная ультиматумом. Но тишина, повисшая после его шагов, была напряженной, как тетива лука. И тогда раздался ее голос. — Передай Уёну… — он прозвучал тихо, но с такой металлической четкостью, с такой ледяной силой, что Мин Хван замер на пороге, обернувшись, его ухмылка наконец сползла с лица, сменившись мимолетным ступором, — …что его паутина гнилая. Она не стала ждать ответа. Не повернулась. Просто бросила эти слова в пространство дома, как оброненный нож. Они висели в воздухе — тихие, смертоносные, полные презрения и непоколебимой уверенности. Это был не страх, не уступка. Это был открытый вызов. Объявление войны. Мин Хван, опешив на секунду, фыркнул — попытка вернуть самоуверенность — и вышел, хлопнув дверью. Звук эхом прокатился по пустому дому. Ха Рин осталась стоять одна в центре освещенной гостиной, лицом к черному дивану, где только что восседал враг. Ее кулаки были сжаты до побеления костяшек, дыхание ровное, но глубокое. В глазах, еще секунду назад горевших яростью, теперь была только глухая, стальная решимость. Плотина прорвана. Война началась. И она только что бросила свой первый снаряд прямо в самое сердце врага. Гнилая паутина? Пусть Уён знает: она не отступит.

***

GS (22:12):

Мин Хван вышел из её дома.

BJ (22:16): Зайди ко мне. — Ха Рин, идешь заниматься? — голос Хи Вон, легкий и оживленный, остановил Ха Рин в шумном школьном коридоре после последнего звонка. Подруга подбежала, слегка запыхавшись, ее глаза светились привычным энтузиазмом. — Сегодня не могу, — ответила Ха Рин поспешно, почти отрывисто, поправляя ремень сумки на плече. Ее взгляд скользнул мимо Хи Вон, выхватывая часы на стене. — Скажи Га Мину, что мне жаль. Серьезно. — Хорошо, — Хи Вон послушно кивнула, но в ее глазах загорелся искренний интерес и легкая тень беспокойства. Она знала, что в последнее время Ха Рин была на взводе. — У тебя… что-то случилось? — спросила она осторожно, опустив голос. — Ничего такого, — отмахнулась Ха Рин, стараясь звучать максимально небрежно. Она натянула легкую улыбку. — Просто встречаюсь с друзьями. В другом районе. — Ого! — Радостно воскликнула Хи Вон, — Я не знала, что у тебя есть друзья из других школ! — сказала она, широко улыбаясь и заглядывая Ха Рин прямо в глаза, с неподдельным любопытством и желанием быть ближе. — Ты познакомишь меня с ними? — Как-нибудь… обязательно, — уверенно пообещала Ха Рин, но в ее тоне звучала спешка, а глаза избегали прямого контакта. Она уже сделала шаг к выходу. — Мне правда нужно идти! Пока! — И она исчезла в потоке учеников, направляющихся к дверям, оставив Хи Вон с легким недоумением и нераскрытой тайной. Ресторанчик жареной курочки отца Баку встретил Ха Рин гулом голосов, аппетитным треском курицы во фритюре и плотным, согревающим воздухом, насыщенным ароматами пряного теста, обжигающего масла и сладковато-чесночных соусов. Заведение было небольшим, уютно-тесным: деревянные столики с выщербленными краями, пластиковые красные стулья, стены, завешанные выцветшими плакатами с изображением тарелок курицы и навязчиво-веселыми слоганами. За стойкой хлопотал сам отец Баку — угрюмый мужчина с вечно вспотевшим лбом и усталым лицом. Гул разговоров сливался с грохотом посуды и шипением фритюрницы в единый, жизнеутверждающий шум простой, сытной жизни. На столе стояли две большие миски, дымящиеся сочными, золотисто-коричневыми куриными ножками, щедро политыми липким, янтарным соусом. Рядом — бутылки с шипящей газировкой, капли конденсата стекали по холодному стеклу, оставляя влажные круги на скатерти в горошек. Запах был соблазнительно-непреодолимым, резко контрастируя с мрачной целью их встречи. — Джун Тэ, — резко начал Хён Так, отодвигая в сторону нетронутую ножку. Его лицо было напряженным, глаза пристально смотрели на парня напротив. — Ну что там у Хё Мана? Есть что-то? Джун Тэ не спеша отпил из бутылки. Газировка зашипела на языке. — Он больше не занимается телефонами, — рассказал он спокойно, но в голосе слышалось напряжение. — Так что… я больше ему не нужен. — Он отставил бутылку, его пальцы нервно постукивали по столу. Доступ к источнику информации внутри Союза был перекрыт. — Так значит, — резко подхватила Ха Рин, ее голос прозвучал едко и риторически, — он больше не шавка Союза? — Она не притронулась к еде, сидя с прямой спиной, ее внимание было полностью сосредоточено на разговоре. — Видимо… — устало протянул Хён Так, проводя рукой по лицу. Разочарование было написано на нем крупными буквами. — В школе не особо говорят о Союзе. Знаю пару человек, кто хотел вступить, но им было отказано. — Он пожал плечами. — Информации — ноль. Словно они испарились. Или затаились еще глубже. Информационный вакуум давил на всех. Это было хуже открытой угрозы. Незнание делало их слепыми, уязвимыми. Удручающая беспомощность висела над столом, заглушая даже аппетитный запах курицы. Тишина повисла, прерываемая лишь общим гулом ресторана. Ши Ин, до этого молча наблюдавший, перевел пристальный взгляд на Ха Рин. Его глаза, обычно скрывающие мысли, сейчас были открытыми, вопрошающими, с легкой тенью тревоги. — А как дела в Юсоне? — спросил он тихо, но весомо. Вопрос нацеленный прямо в эпицентр ее личного ада. Ха Рин помолчала. Ее пальцы сжали край кофты, костяшки побелели. Внутри бушевала буря. Стоит ли говорить? О Мин Хване в ее доме? Об угрозах Уёна? О том, что Союз, возможно, уже в курсе их попыток сопротивления? О своей рвущей душу двойной игре? Она открыла рот, готовая излить все — страх, ярость, отчаяние. Голос сорвался с губ. — В Юсоне… — начало было тяжелым, надтреснутым. Она встретилась взглядом с Ши Ином, видя в нем не осуждение, а готовность услышать правду, какой бы страшной она ни была. Это подтолкнуло ее. Она набрала воздуха, чтобы продолжить, чтобы сбросить хоть часть этого невыносимого груза… В этот момент ее телефон, лежавший рядом с миской, резко и громко завибрировал. Звук был неожиданным, как выстрел в гулкой атмосфере их разговора. Ха Рин резко потянулась к телефону. Экран светился холодным синим светом уведомления. Сообщения. Она замерла. Ее лицо, только что готовое к откровению, окаменело. Весь ее внутренний мир, все слова, которые она собиралась сказать, схлопнулись перед этим внезапным, зловещим вторжением извне. Кто? Уён? Союз? Мин Хван? Га Мин с вопросом о группе? Неизвестность, заключенная в маленьком светящемся прямоугольнике, была страшнее любой произнесенной угрозы. Взгляд Ха Рин стал пустым, направленным куда-то внутрь себя, в пространство, где только что разверзлась новая бездна тревоги. В ресторане внезапно стало очень тихо, несмотря на гам. Война напомнила о себе. Возможно из союза (18:40): Завтра. 20:00. Дэрим-дон 944-3. Подвал, 1 этаж. Давай встретимся. Сообщение на экране телефона повисло тяжелой, звенящей глыбой в воздухе, только что наполненном ее готовностью к откровению. Оно вызвало в Ха Рин парадоксальную реакцию: одновременно леденящее напряжение и странное, почти извращенное облегчение. С одной стороны — встреча. Вечером. В криминальном районе. В каком-то подвале. Это был не Джисон с его неуклюжими попытками выведать информацию в уютном кафе. Это звучало как ловушка, как прыжок в пасть к волку. Опасность была осязаемой, грубой, лишенной прикрас. С другой — Союз показался. Наконец-то. После дней тягостного ожидания, ощущения слепоты, беспомощного плавания в темноте, враг обнажил клыки. Пусть угрожающе, пусть на своих условиях — но это означало, что игра началась по-настоящему. У Ха Рин появился шанс. Шанс действовать, а не реагировать. Шанс нанести удар или хотя бы разглядеть противника. Какой-никакой контроль над ситуацией, пусть иллюзорный, пусть смертельно опасный, — но он был. И это было лучше томительной неизвестности. — Что-то случилось? — голос Баку, заботливый, пропитанный искренним переживанием. — А? — Ха Рин оторвалась от экрана с усилием, будто вынырнув из ледяной воды. Ее взгляд был расфокусированным, мысли далеко. — А, да… всё в норме, — слетело с губ автоматически, слишком быстро, слишком легко. Она быстро сунула телефон в карман, так и не ответив. Сообщение горело в кармане, как раскаленный уголь. — Ха Рин, — Ши Ин произнес ее имя тихо, но весомо. Его взгляд приковался к ней, острый, проницательный. Он прекрасно знал это выражение лица — окаменелое снаружи, но с бешеным вихрем страха и расчета внутри. Он мог предполагать, что за ним скрывается: угроза, вызов, опасная игра. — Ты уверена, что всё в порядке? Ха Рин медлила с ответом. Секунды растягивались в минуты. Внутренняя борьба была мучительной. Сказать «да, всё в норме»? Продолжать нести этот груз в одиночку, оградить их от опасности, в которую она сама полезла по шею? Или выложить всё как есть? Рассказать о встрече в подвале, о Союзе, который наконец вышел из тени, о том, что она влезла в осиное гнездо? Втянуть ребят? Поделить с ними этот смертельный груз ответственности и риска? Этот вопрос не давал ей покоя с того самого первого «свидания» с Джисоном. Она тщательно обдумала свой ответ, взвешивая каждое возможное последствие на невидимых весах. Ее пальцы сжались под столом. Решение было принято. Ради них. Ради их безопасности. Ради того, чтобы этот островок нормальности в ресторанчике отца Баку не рухнул здесь и сейчас. — Да, — ответила она наконец. Голос прозвучал твердо, без тени дрожи. Она подняла голову и уверенно посмотрела Ши Ину прямо в глаза, не отводя взгляда. — Всё в порядке. — Она сделала небольшую, но значимую паузу, давая словам осесть. — Поверь мне. Эти последние слова были сказаны с особым акцентом, с нажимом. Это была не просьба, а уверенное заверение, граничащее с приказом. Поверь, не копай глубже. Поверь, что я справлюсь. Поверь, что беспокоиться действительно не о чем. В ее взгляде читалась непоколебимая решимость взять всё на себя. И Ши Ин поверил. Или сделал вид, что поверил. Он кивнул один раз, коротко, отводя взгляд к своей нетронутой ножке курицы. Напряжение у их столика слегка спало, но не исчезло полностью. Оно затаилось, как зверь в кустах. Остаток вечера прошел на удивление гладко и спокойно. Как по волшебному велению, разговор свернул на общие, безопасные рельсы. Ребята обсуждали последнюю дурацкую выходку учителя физкультуры, спорили о новой игре, делились смешными историями из жизни своих школ. Они ближе узнавали друг друга, находили общие точки, смеялись над различиями. Постоянные глупые шутки Баку, который, почуяв, что буря миновала, снова стал своим обаятельно-бесцеремонным «я», заставляли Джун Тэ смущенно прятать улыбку за рукавом. А вечно обреченный платить за всех Хён Так ворчал, но доставал кошелек с какой-то театральной покорностью судьбе, вызывая новый взрыв смеха. Эта особая дружелюбная атмосфера — теплая, шумная, наполненная простыми радостями — была бальзамом для израненных душ. Она помогла хотя бы ненадолго отвлечься от ужаса, тревоги и неизвестности, кипящих за стенами этого уютного, пахнущего жареной курицей ресторанчика. Ха Рин смеялась вместе со всеми, поддакивала шуткам, ела курицу с преувеличенным аппетитом. Но в глубине ее холодных, наблюдательных глаз оставалась тень. Тень от сообщения в кармане. Тень от подвала в криминальном районе. Тень от грядущей встречи. Она впитывала этот вечер, этот мимолетный покой, как губка, запасаясь им перед неминуемой бурей. Потому что знала: затишье было временным. Ад за стенами ждал своего часа. Здание возвышалось перед Ха Рин как мрачный, обветшалый великан — 4 или 5 этажей облупившейся штукатурки, трещин, словно шрамов, и спутанных проводов, свисающих с крыши бессильными черными лианами. Окна, большей частью темные или забитые фанерой, смотрели на улицу пустыми глазницами. Забегаловка ютилась в подвале, вход обозначала лишь простая мигающая вывеска с потрескавшимися буквами, один из огоньков нервно подмаргивал, борясь с темнотой. Спуск вел по узкой, нечистой лестнице — ступени липкие от неизвестности, стены пропахшие сыростью и плесенью. У входа кучковались местные — смутные силуэты в клубах сигаретного дыма, их приглушенный смех и брань сливались в низкий, угрожающий гул. Воздух был тяжелой смесью жареного масла из забегаловки, сладковато-острых паров ттокпокки с соседнего ларька и едкой вони переполненного мусорного бака. Ха Рин, затянутая в черную куртку, спустилась вниз с опозданием в 15 минут. Ее шаги были уверенными, но каждая клеточка тела была настороже, сканируя тени. Внутри подвала было тесно, душно, пропитано густым запахом рамена, чеснока и старого жира. Тусклый свет желтых ламп едва пробивался сквозь клубы пара от кухни. Стены украшали выцветшие плакаты с пивом и едой — реликвии лучших времен. Ее взгляд скользнул по залу и зацепился за парня, сидевшего у стены, спиной к ней. Он поедал рамен с шумным аппетитом, склонившись над миской. Она присела рядом, не спрашивая разрешения. Пластиковый стул противно скрипнул. — Опаздываешь, — ухмыльнулся парень, не поднимая головы, с полным ртом лапши. Голос был небрежным, но в нем слышалась металлическая нотка. — Ну выбрал бы место ещё дальше, — саркастично возразила Ха Рин, ее голос звучал холодно и ровно, как лезвие. — Тогда бы вообще не пришла. — Она засунула руки глубоко в карманы куртки, закинула ногу на ногу с преувеличенной небрежностью и откинулась на спинку стула, всем видом показывая, что ей здесь так же комфортно, как в собственном кресле. Парень прожевал, медленно, намеренно затягивая процесс. Наконец отложил палочки. И поднял глаза. Это был не взгляд, а удар. Холодный, оценивающий, хищный. Взгляд охотника, разглядывающего дичь. Он впился в нее, сканируя лицо, позу, каждую деталь. — Я Гым Сон Джэ, — представился он, внезапно растянув губы в широкой, лишенной тепла улыбке. — Приятно познакомиться. — Он протянул руку через стол, движение было медленным, почти театральным, явно в надежде, что ее пожмут — проверка, попытка установить контакт, доминировать. Ха Рин сидела напротив, не шевелясь. Ее взгляд, такой же острый и безэмоциональный, как и его, сверлил парня. Она игнорировала протянутую руку, как игнорируют грязную тряпку. Молчание повисло, тяжелое, насыщенное невысказанным презрением с ее стороны. Сон Джэ спародировал ее жест. Убрал руку, сунул обе глубоко в карманы своей ярко-оранжевой олимпийки — кричащий цвет казался кощунством в этом мраке. Глубоко вздохнул, изображая усталость от ее глупой игры. — Я вот одного понять не могу… — начал он, в глазах не было ни капли задумчивости — только расчетливая пытливость. — Почему Бэк Джин так вцепился в тебя? А? — Его взгляд скользнул по ней снова, откровенно, похабно, как будто оценивал игрушку на витрине. — Что в тебе такого особенного? Ха Рин медленно наклонилась через стол, сокращая дистанцию до опасной. Шепот был тихим, но четким. — Ну так спроси у него сам. Она отпрянула назад, к спинке стула, снова принимая расслабленную позу. И добавила громче, с открытым вызовом в голосе и взгляде. — Или он не посвящает тебя в свои дела? Эффект был мгновенным. Расслабленно-дурашливое выражение лица Сон Джэ смылось, словно его стерли ластиком. На смену пришли жесткие линии, сжатые губы, вспыхнувшие темным огнем глаза. Злость, обида, уязвленное самолюбие — все это проступило на его лице. Его задело. Задело глубоко. Видимо, статус в иерархии Союза был его больным местом. — Блять… — сдержанно выдохнул он, закрыв глаза на секунду, словно пытаясь взять себя в руки. Когда он их открыл, в них горело холодное пламя. — Как же ты бесишь. Тишина снова опустилась на их столик, на этот раз тяжелая, звенящая, как натянутая струна. Аппетит к рамену у Сон Джэ явно пропал. — Ладно, — произнес он наконец, голос приглушенный, но с металлическим отзвуком. — Давай не будем усложнять друг другу жизнь. Хорошо? — это звучало как предложение, но больше походило на приказ. — Что ты несешь? — Ха Рин озадаченно подняла бровь, играя в непонимание. Ее поза оставалась расслабленной, но в глазах — стальная бдительность. Сон Джэ наклонился вперед, его лицо было невероятно серьезным, почти каменным. Каждое слово он произносил отчетливо, весомо, вкладывая в них абсолютную, леденящую уверенность. — Просто скажи мне, что вы с Мин Хваном задумали, — он сделал микро-паузу, — и разбежимся. Иначе… — глаза его сузились, голос упал до опасного шепота, — убью твоего ненаглядного подсоса ублюдка Кан Уёна. Он сказал это без тени сомнения, без бравады. С таким убийственным спокойствием, что это было страшнее любого крика. Он верил в свою способность это сделать. И Ха Рин рассмеялась. Это был неподдельный, почти истеричный смех, вырвавшийся наружу неожиданно и громко. Он прокатился по душному подвалу, резанув по ушам, такой дисгармоничный на фоне угрозы. Она отвернула голову в сторону, прикрыв рот рукой, но плечи ее тряслись от сдерживаемых приступов хохота. Это была реакция не на шутку, а на чудовищный абсурд ситуации и самой угрозы. — Ты больная? — прошипел Сон Джэ, подавшись чуть ближе, его лицо исказилось от раздражения и полного непонимания. Шепот был злым, шипящим, — Что такого смешного я сказал? Ха Рин успокоилась, вытерла мокрый от смеха уголок глаза и снова повернулась к нему. На ее лице все еще играла остаточная улыбка. Она пододвинулась к самому его уху, так близко, что он почувствовал ее дыхание. Шепот был тихим, но невероятно четким и ядовитым. — Какая была вероятность в твоей голове, — она сделала крошечную паузу для усиления эффекта, — что я скажу тебе это? Она еще раз тихо хихикнула, глядя ему прямо в глаза, и резко встала. Пластиковый стул грохнул об пол. Не оглядываясь, она направилась к выходу, к узкой лестнице, ведущей наверх. У самой двери она обернулась. Сон Джэ сидел за столом, ошеломленный, разъяренный, униженный ее смехом и уходом. — А про Мин Хвана… — Ха Рин игриво задумалась, приложив палец к губам в преувеличенно-загадочном жесте. Потом ее лицо осветила широкая, победная улыбка, полная вызова и презрения. — Сдержи слово. И прежде чем он успел что-либо ответить, она растворилась в темноте лестницы, покинув это место абсурда, оставив его одного с холодным раменом, бешенством и полным крахом его попытки запугать или договориться. Она вышла из этой игры победителем, бросив ему в лицо не ответ, а насмешку. И теперь ему оставалось только гадать: что она знает? И что будет дальше?