***

*** Мир Локи сузился до тёмного, душного, беззвучного кокона, плотно обвившего его со всех сторон. Логически он понимал: он всё ещё в своей камере. Именно сюда его притащили — шипящего, вырывающегося — после того, как его попытка побега провалилась ещё до второго шага. Не то чтобы это был безупречный план, но хорошие планы в таком месте, как Святилище, — редкость. Локи рискнул. И проиграл. Как всегда. Он не мог сказать, сколько прошло времени. День? Месяц? Год? Отсутствие всех чувств стирало само ощущение времени, и единственным наполнением этой пустоты были его разрозненные мысли. Проклятое устройство, всё ещё прикованное к его горлу, на этот раз отняло не только магию — оно забрало зрение, слух, обоняние и вкус, даже притупило осязание. И за это последнее Локи был, по иронии, даже благодарен: он лишь смутно ощущал напряжение в скованных конечностях, неутолимую жажду, сжимающую горло, и железную хватку голода, скручивающего желудок. Без этого было бы гораздо хуже. Он не знал, когда они вернутся. Вернутся ли вообще. Возможно, его наказанием станет медленная, мучительная смерть от истощения — в темноте, в тишине, в одиночестве, не в силах даже услышать собственные стоны и мольбы. Брошенный. Сломленный. Совершенно, абсолютно один. Как и положено ему по праву рождения... Это почти как возвращение в Пустоту — и Локи всей душой ненавидел, что теперь у него было с чем сравнить тот вневременный опыт. Пустота должна была стать его спасением. Пускай недостойным, бесчестным — но, по крайней мере, милосердным концом. Но даже этого ему не позволили. Иногда он думал, что умер там. По крайней мере, какая-то его часть — точно. А может, то, что он сейчас считает собой, — это всего лишь последняя искра сознания в оболочке тела, двигающаяся лишь по инерции, лишённая смысла и цели? Может быть, настоящий Локи уже давно бродит по туманным долинам Хель, наконец-то в покое, не ведая, что его физическая тень всё ещё существует? И если он постарается изо всех сил, быть может, удастся затушить и эту искру — оставить тело страдать пустым, покинутым. Или, быть может, смерть пришла не в Пустоте, а раньше — когда роковое «нет, Локи» сорвалось с губ Всеотца, и разум Локи треснул, распался. Перед его мысленным взором возникает образ… — нет, не дома, это место никогда им не было, и не станет — на идеально пустом холсте. Яркое солнце. Радужный мост, ведущий к сверкающему вдали дворцу. Тор и его друзья — смеются, пьют, забыв о неудобном присутствии Локи. Всеотец развалился на золотом троне. Всематерь идёт среди цветущих деревьев королевского сада… Всё так живо, так реально, что Локи кажется — протяни руку, и дотронешься… Сковы и задняя дуга ошейника скрежещут о металлический пол камеры, и вибрация разносится по костям. Видение исчезает. Локи заставляет себя расслабить конечности. Это не помогает — только усиливает сдавленность в груди. Он втягивает воздух сквозь нос, осторожно. Глаза начинают щипать, и он закрывает их. Слёзы выскальзывают, катятся по вискам, оставляя прохладные следы. Он просто лежит. Разум пуст. И, наконец, его забирает тревожный сон — такой же тёмный, такой же безмолвный и пустой, как его реальность. *** В темноте слышатся шёпоты — слишком тихие, чтобы разобрать, будто специально держатся на границе слышимости. Смутные, неоформленные силуэты парят на краю зрения, исчезая всякий раз, когда он пытается на них сосредоточиться. В глубине души Локи знает — это нереально. Это всего лишь призрачные образы, которые его разум порождает в попытке заполнить сенсорный вакуум. Но он не может не вглядываться, не вслушиваться. Это единственное, что у него есть. И, может быть, если напрячься изо всех сил, он поймёт, что говорят голоса, и разглядит те фигуры, что ускользают при каждом взгляде… Эти попытки только выматывают. Он начинает то терять сознание, то возвращаться, и вскоре перестаёт различать, что из этого — реальность, а что — сон. *** Он вновь плывёт, невесомый, в бесконечности, окружающей его. Мысли проносятся мимо — обрывки ощущений, стремлений, эмоций — но он слишком устал, чтобы реагировать. Просто позволяет им ускользать сквозь пальцы, не воплотившись. Прикосновение к его лбу — резкое и яркое, как разряд молнии. Его позвоночник выгибается, и в одно мгновение возвращается осознание: твёрдый пол под спиной, укус металла на запястьях, лодыжках, шее и во рту. Прикосновение ещё ощущается. И он хочет и отпрянуть, и потянуться к нему — но не делает ни того, ни другого, боясь спугнуть. Даже в пределах своего ограниченного движения. Но это не спасает — давление исчезает. Он хочет закричать, застонать, умолять — лишь бы оно вернулось. И, быть может, так и делает. И, быть может, каким-то образом, это работает. Прикосновение возвращается — сильнее, ощутимее. Он чувствует грубую ткань и прохладу влаги, оставляемую ею, когда та скользит по его лбу, вискам, щекам и вдоль челюсти. Снова исчезает. Зато теперь руки — тёплые — поддерживают его голову, приподнимают, дотягиваются до застёжки на затылке. Железный кусок скользит изо рта, и кожа покалывает, когда в неё возвращается кровообращение, нарушенное металлической дугой. Руки исчезают. Вместо них — что-то мягкое под шеей, удерживающее голову, слегка наклоняя вперёд. Локи с облегчением вдыхает. Воздух проходит через губы свободно — какое это счастье. К его губам прижимается что-то, и прохлада разливается по рту. Он не сразу понимает — вода. Он пьёт жадно, хоть и не чувствует вкуса, а каждый глоток причиняет боль, когда горло трётся о воротник. Но всё равно — ощущать, как уходит жажда, как желудок наполняется хоть чем-то, — этого уже достаточно, чтобы не просить большего. Кубок убирают — и тут же возвращают с новой порцией. Локи пьёт снова. Затем возвращается ткань, вытирает капли с подбородка и уголков рта, оставленные поспешностью. Он пытается сказать: спасибо, — когда оно исчезает, но не знает, удаётся ли. Новый кубок подносят к губам. На этот раз — жидкость тёплая. Теплее даже, чем руки. Она гуще, медленнее проходит по горлу и глотается с трудом. Но он глотает. Наверное, это суп — судя по тому, как легко он ложится в желудке, не вызывая дискомфорта. Он на секунду пытается представить себе вкус — и тут же бросает, потому что воображение каждый раз упрямо рисует один и тот же образ: куриный бульон, который подают пациентам в асгардском лазарете. Когда трапеза закончена, он больше не пытается заговорить — лишь едва заметно кивает. Он не знает, заботит ли это кого-то рядом — подозревает, что нет. В святилище до манер никому нет дела. Но было бы недостойно отвечать на заботу неблагодарностью. Проходит какое-то время без происшествий, и Локи напрягается. Он подозревает, что раз вода и еда закончились, то всё, что остаётся его таинственному смотрителю — это снова надеть кляп и уйти. Он не ждёт этого с радостью, но знает — сопротивление только усугубит. Он чуть размыкает губы, готовясь к тому, что ограничитель вот-вот вернётся на место. Синяки от прошлой попытки вырваться, возможно, ещё не сошли с его челюсти. Но вместо этого под его шею снова скользит ладонь, чуть выше приподнимает его голову, пока цепи, удерживающие запястья, не натягиваются до предела, а затем аккуратно опускает. Теперь затылок покоится на чём-то мягком. Локи поворачивает голову, прижимается щекой к поверхности. Она тёплая, гладкая… и едва заметно движется. Пальцы медленно, ласково разглаживают его волосы, затем замирают на щеке, большой палец мягко поглаживает натёртый уголок рта. Где-то в глубине сознания шевелится мысль: так не должно быть. В Святилище нет никого, кто стал бы заботиться о Локи. Во всей Вселенной — больше никого. Это очередная уловка, ещё один способ сломать его, отравленный подарок, который тут же отберут… И что-то в нём ломается. Что-то, до боли натянутое, наконец даёт трещину. Он сжимает веки — но даже этого недостаточно, чтобы остановить слёзы. Они скапливаются под веками, стекают из уголков глаз — несмотря на всё его сопротивление. Палец бережно смахивает их с кожи. А потом — чья-то рука обвивает его, прижимает к себе. Держит на коленях, медленно покачивая взад-вперёд. Локи утыкается лицом в одежду незнакомца и позволяет себе просто быть — просто плыть на этом ощущении, пока его не уносит в сон. *** Когда он просыпается, того человека рядом уже нет. А его губы вновь надёжно запечатаны. Придумал ли он это всё? Это, пожалуй, самое логичное объяснение. Но он всё ещё чувствует послевкусие тепла на коже. Тяжесть пищи в желудке… Это не имеет смысла. Случайный, незаслуженный акт доброты. Здесь — тем более. Но у него не остаётся сил, чтобы искать ответы. *** Он проводит почти всё своё время в надежде, что тот человек вернётся. Тот — не возвращается. *** Позже он узнаёт: в этой камере он провёл девяносто суточных циклов. Он не смеет это оспаривать — не с тем мраком, что всё ещё таится на краю зрения. Он стоит на коленях у трона Таноса, торопливо выплёвывая слова безусловной преданности, прежде чем они снова заставят его замолчать. Танос улыбается и отмахивается от него. Только покидая тронный зал, Локи позволяет себе оторвать взгляд от пола и окинуть собравшихся — безразличные лица со всех уголков Вселенной. И в последнем ряду, среди прочих, зелёнокожая женщина едва заметно кивает, ровно в тот миг, когда их взгляды встречаются. И он всё понимает… Он кланяется в ответ — тихо, почти незаметно, не вызывая подозрений у стражи. *** Через семь циклов Локи и Гамора крадут корабль и бегут с Святилища. Чтобы найти Камень Силы — раньше, чем Танос.