Новый дом, старые трещины

Дождь не стучал – он бил по крыше как тысячи крошечных кулаков, отбивающих дробь агонии. Лиф сидела, вжавшись в угол, колени подтянуты к подбородку, подарок бывшего парня – плюшевый ворон с одним стеклянным глазом – сдавлен в белых от напряжения пальцах. За окном мелькали знакомые призраки: заброшенный цех с кричащими граффити, где она целовалась впервые; парк с мертвыми качелями, где мать в последний раз пыталась ее обнять; аптека, где покупала первые бритвы. Каждый поворот – отрыв куска прошлого, кровавого и липкого. «Свежий старт, Лифочка, – голос матери, пробивающийся сквозь шум мотора, был сладким, как сироп, и таким же фальшивым. – Тут нам будет лучше. Школа престижнее, воздух чище…» Чище? Лиф втянула носом затхлый воздух фургона, смешанный с запахом мокрой собаки и родительского безысходья. Лучше? Ее внутренности были перепаханы тревогой, как это поле за окном – грязное, изрытое колеями. Переезд не закрывал трещины – он лишь прикрывал их новым слоем дешевых обоев, под которыми плесень продолжала жить своей ядовитой жизнью. Новый «дом» оказался бетонной коробкой на первом этаже пятиэтажки-старухи. Квартира пахла пылью, сыростью и чужими слезами, въевшимися в штукатурку. Родители, торопливо внося коробки, сразу завели привычный спор о деньгах, их голоса – острые ножи в тишине пустых комнат. Лиф схватила первую попавшуюся коробку, маркированную «Хрупкое!», и рванула в свою клетку – комнату с одним узким окном, выходящим прямиком на мрачный, но ухоженный особняк через дорогу. Контраст был издевательским. Она рванула скотч. В коробке – книги, старые тетради с мрачными стихами, рамки с фото. Одна рамка выскользнула. Стекло треснуло с сухим, коротким звуком – точно по линии, где когда-то соприкасались ее щека и улыбка того парня. Знак. Не просто трещина, а приговор. Лиф медленно подняла осколок, любуясь игрой тусклого света на его острых гранях. Красиво. Опасное. Как она. Пальцы сжали стекло крепче. Резкая боль, теплая струйка по запястью. Капля упала на серый линолеум. Алый цветок на безжизненной почве. Красиво. Реальнее, чем все, что происходило вокруг. Она вытерла кровь об черную ткань юбки, оставив лишь ржавое пятно. Осколок спрятала в карман – талисман нового начала. Утро началось не с будильника, а с холодного прикосновения напольных весов к босым ступням. Цифры замерли: "47.1". Слишком много. Всегда слишком много. В животе урчало от вчерашнего голода, но мысль о еде вызывала тошноту. Вместо завтрака – две чашки черного кофе, горького, как ее мысли. Ванная. Зеркало, покрытое паутиной мелких трещин, отражало бледное лицо с синяками под глазами, глубокими, как пропасти. Она надела черные колготки в сетку – дыра на колене, специально не зашитая, – мешковатый свитер, сползающий с одного плеча, скрывающий контуры тела, которое она ненавидела. Напульсники из грубой кожи – надежная броня над старыми шрамами. Макияж – угольная подводка, удлиняющая разрез глаз, и мертвенно-бледная пудра. Маска гота. Маска защиты. Единственное, в чем она чувствовала себя хоть немного собой. Школа была похожа на гигантский надгробный камень: серый, обшарпанный, с выбитыми кое-где окнами, забитыми фанерой. Запах дезинфекции не мог перебить аромат отчаяния, пота и дешевых сигарет из туалетов. Директор, мужчина с лицом запойного алкоголика и запахом перегара, несмотря на ранний час, бросил на нее беглый взгляд, буркнул что-то о правилах и засунул в руку листок с расписанием. Класс умолк, когда она вошла. Десятки глаз – любопытных, оценивающих, насмешливых – впились в нее. Лиф почувствовала, как под свитером выступает холодный пот. Она опустила взгляд, направляясь к единственному свободному месту – за последней партой у окна. Рядом, уткнувшись лбом в стекло и барабаня длинными пальцами в черепных кольцах по грязной столешнице, сидел он. Блондинистые, чуть вьющиеся волосы, падающие на лицо. Синева под глазами, будто от хронического недосыпа или постоянной боли. Черное худи с выцветшим логотипом какой-то трэш-метал группы. Ди Швагенвагенс. Его инстаграм она знала наизусть. Мрачные селфи в полумраке заброшек, фото окровавленных гитарных струн, посты с цитатами. Он был воплощением контролируемого хаоса, который ее неудержимо манил. Как мотылька – на огонь. Учитель истории, усталый мужчина в мятом пиджаке, представил ее скучным голосом: — Новая. Лиф. Не шумите, не списывайте, не устраивайте истерик. У нас тут порядки. Всё понятно? Хихиканье по классу. Лиф кивнула, чувствуя, как горит лицо. Она ненавидела внимание. — Ди, – учитель лениво махнул рукой в сторону парня у окна, не отрывавшего взгляда от своих рук, – покажи новенькой школу после звонка. Чтобы не заблудилась в наших… лабиринтах. Густая тишина. Ди медленно поднял голову. Его взгляд, ледяной и расфокусированный, скользнул по Лиф, не выражая ничего. Ни интереса, ни раздражения. Пустота. — Окей, – его голос был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной двери. После звонка класс опустел со скоростью крыс, бегущих с тонущего корабля. Лиф осталась сидеть, нервно теребя край юбки. Ди встал, потянулся с неестественным хрустом в суставах. — Пошли, – бросил он, уже направляясь к двери, не оглядываясь. Они брели по длинным, полутемным коридорам. Лишь их шаги эхом отдавались в пустоте. — Туалеты. Воняет псиной и отчаянием. Не ходи одна, – Ди махнул рукой на дверь с облезшей краской. — Спортзал. Воняет потом и тестостероном. Тоже избегай. — Кабинет химии… – он остановился у массивной двери с зарешеченным окошком. Повернулся к ней. Впервые его глаза, серые и бездонные, как омут, встретились с ее взглядом. – Там пахнет формалином, нитратами и… смертью. Моя вторая гостиная. Лиф почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От возбуждения. От знака. — Ты… часто там? – ее собственный голос показался ей писклявым. Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Оскал. — Часто. Собираю там кое-что интересное. Взрывчатку, например. Хочешь посмотреть? – он наклонился чуть ближе, и она уловила запах – сигареты, металла и чего-то химически-едкого. – Или… попробовать? Сердце колотилось где-то в горле. Взрыв. Разрушение. Очищение огнем. То, о чем она мечтала каждую ночь. — Да, – выдохнула она, не отводя взгляда. В его глазах мелькнуло что-то – искра? Удовольствия? Любопытства? — Живешь вон там? – он кивнул в сторону ее окна, видневшегося в конце коридора. — Ага. — Я – напротив. В особняке с вычурными колоннами. Приходи. Когда захочешь… поиграть с огнем. Или взорваться. – Он повернулся и пошел прочь, не прощаясь. – Знаешь адрес. Дом встретил ее ледяным молчанием и запахом пыли. Родители уехали «на важные дела». Лиф включила свет – тусклый, желтый, подчеркивающий убожество обстановки. Она подошла к окну. Напротив, в особняке, в окне второго этажа горел свет. Силуэт – знакомый, с наушниками на голове. Ди. Она невольно прижала ладонь к холодному стеклу своего окна. Под пальцем – та самая трещина, незаметная с первого взгляда, но глубокая. Она вела от угла прямо к отражению его окна. Знак. Самый явный из всех. Судьба. Или приговор. Вечером, под ледяными струями душа, она снова смотрела, как вода смывает ало-розовые ручейки с бедер. Боль была острой, чистой, ясной. Она открыла инстаграм Ди. Новый пост: фото темной комнаты, на стене – проекция кадра из «Реквиема по мечте». Текст: «Пустота громче всех кричит. Кто услышит?» Лиф нажала кнопку «лайк». Пальцы дрожали. *23:17* Свет в его окне все еще горел. Она взяла осколок стекла из кармана свитера, прижала его острым краем к внутренней стороне запястья, чуть выше напульсника. Легкий нажим. Еще одна тонкая красная линия. Капля. Знак приветствия. Знак начала. Она прижала окровавленное запястье к холодному стеклу своего окна, напротив его света. Я здесь. Я слышу твою пустоту. Моя – громче. В коробке с посудой она нашла старый кухонный таймер. Завела его на 5 минут. Звонок будет ее напоминанием: есть нельзя. Боль – можно. Осколок стекла был теплым в ее руке. Как живой.