Часть 1

***Я помню тот жаркий, выцветший от знойного солнца день: горячее, душное марево, разлитое в воздухе, мухи, лениво ползающие по липкому от пролитого лимонада полу. Горбач чистил хомячью клетку. Клетка дурно пахла, хомяк, пересаженный на время в маленькую коронную коробку, отчаянно скребся, и пытался сбежать.  В комнату зашел Лось. Бесшумно, и не стучась, как делал это всегда. Только скрипнула несмазанными петлями дверь. Стая оживилась. Они любили Лося. Никто бы не признался, но я видел, как каждый из них временами прислушивается к голосам воспитателей за дверью, ожидая, что он зайдет. Видел, как они навостряли уши, а когда он открывал дверь, бежали к нему, как собаки навстречу хозяину, виляя хвостами, и ожидая, что он положит на загривок свою теплую ладонь и скажет что-нибудь ласковое. В этот раз Лось был не один. Мальчишка, держащий его за руку был совсем хилым и щуплым. Бледный как приведение, рот в странных болячках, а на худеньких плечах огромная, не по размеру, рубашка. То, что он слепой, я понял сразу. По пустому, отсутствующему взгляду. У новеньких такого не бывает. То, что Лось притащил к нам не зрячего, меня удивило. Нам вполне хватало Слона, с которым приходилось бесконечно возиться.  То, что со Слепым не придется возиться, я понял почти сразу. Когда он врезал кулаком в нос Пылесоса, вздумавшего обозвать его «мамашиной деткой». Очень метко врезал. Совсем как зрячий, или как тот, кто давно привык драться. В носу Пылесоса что-то влажно хрустнуло, липкий пол живописно украсили алые капли. Больше к новенькому никто не подходил. «Мамашиной деткой» тоже не обзывали. Всем как-то сразу сделалось ясно, что нет у Слепого никакой мамаши. Домашние дети так себя не ведут.  Он мог часами сидеть в одной позе не шевелясь, прислушиваясь к Дому, и его шорохам. Дом принюхивался к нему. Я принюхивался тоже. Иногда я думаю, мог бы я что-нибудь сделать, если бы уже тогда понимал, кем он станет? Мог бы я что-нибудь изменить? Натравить на него старших? Подставиться под удар, а потом нажаловаться Лосю, и попросить увезти обратно туда, откуда он его привез? Подкрасться ночью, накрыть его лицо подушкой, а потом держать ее крепко, пока он не перестанет дышать?  Он стал своим слишком быстро. Дом открылся ему. Слепой стал его тенью, его голосом, его смехом и дыханием. Дом подарил ему новые острые глаза, и сильное, быстрое тело, а потом и свою любовь - целиком и без остатка. А тех, кому Дом дарит так много, он никогда не отпускает.  Все это время я был слишком занят собой, а когда наконец понял, что произошло - было уже поздно. Это случилось после выпуска, который кто-то из взрослых после окрестил кровавым. Пока Кузнечик лежал в Могильнике, мы провожали старших, кто как умел. Табаки пачками сочинял невыносимые заунывные баллады, а потом пел нам их одну за другой, аккомпанируя себе на чем придется. Горбач строчил стихи на обрывках бумаги, которые мы потом находили в самых разных местах, Красавица слонялся по комнате, натыкаясь на мебель, Слон, чувствительный к происходящему, постоянно ныл. Сиамцы нянчились с ним с удвоенной силой, но кажется, тоже готовы были заныть. Хламовные все чаще ночевали у нас. Все, даже Спортсмен. Перетащили из своей комнаты несколько матрасов, и сгрудили их посреди комнаты. Никто даже не подумал их гнать. Слепого я в эти дни почти не видел. Ему было хуже других - он провожал Лося.  По коридорам шныряла куча всякого народу: милиционеры в форме, чужие родители, бесконечные проверки. Воспитатели, один за другим, покидали Дом не прощаясь. Кого-то из младших забирали родители. Через неделю свой пост оставил директор. Я наблюдал за ним в окно. Усталый и сутулившийся, постаревший за неделю на десяток лет, он пересек двор, прижимая к боку картонную коробку со своим нехитрым скарбом, сел в машину, и уехал. Проводить его никто не вышел. Просто потому, что провожать уже было некому.  Еще через несколько дней к нам заглянул Ральф. Смерил нас хмурым, оценивающим взглядом, сказал, что завтра приедет новый директор, и велел нам расселиться по комнатам. Я никогда не радовался Ральфу как в тот день. И в несколько последующих, когда Дом наводнили незнакомые, колючие лица. В тот же вечер началось великое переселение. Сиамцы и Слон переехали в птичник. Туда же перебрались Красавица с Плаксой. Фокусник собрал вещи, и перенес их  в проклятую комнату. Все ужасно суетились, перетаскивали с места на место свои пожитки, теряли собственные вещи и прихватывали чужие. Я тоже начал собираться. Слепой долго прислушивался к моей возне, сидя на полу у входной двери, а потом, когда я уже поволок свои сумки к выходу, проронил тихо, как будто бы невзначай:  -Жаль, что ты уходишь. Кузнечик очень расстроиться, когда вернется.  Его слова заставили меня споткнуться. О Кузнечике я совсем не подумал. Я вообще не вспоминал о нем последние несколько дней. Все думал, как душно мне в этой комнате, под завязку набитой чужим горем и чужими страхами. И как хорошо было бы сбежать куда-нибудь. Куда угодно, где я наконец перестану задыхаться и мучаться кошмарами. Туда, где не будет следить за мной этот холодный взгляд мёртвых глаз, пронизывая насквозь.  Я выпустил из онемевших пальцев ручки сумок, и убрался куда-то в коридоры, где долго бродил, не чувствуя ног. Все думал, как будет смотреть на меня Кузнечик своими большими зелеными глазами, полными обиды. А когда начало смеркается, вернулся в стайную. Присмиревший и сломленный.  Дело было не в Кузнечике. Я понял это уже гораздо позже. Просто Слепой не мог отпустить меня в другую стаю. Потому что в другой стае я стал бы вожаком, а вскоре одной стаи мне сделалось бы мало. Ему все казалось, что я стану вторым Черепом, или вторым Мавром. Что стану переманивать на свою сторону людей, а потом, перед нашим выпуском тоже устрою драку, и убью кого-нибудь, как кто-то убил его любимого Лося. А кем стал он сам? Многолапое, прожорливое чудовище. Монстр, питающийся нашими надеждами и страхами. Ему было мало следить за нами днем, прислушиваясь к каждому шороху. Он научился проникать в наши сны, подглядывать за нами, прощупывать все уязвимые места. Он боялся. Всех нас, каждого. Принюхивался, ожидая подвоха.  Меня он боялся больше остальных.  Спортсмен тоже остался в четвертой. Не потому, что не хотел вернуться в свою стаю, а потому что у него больше не было никакой стаи. Все хламовные расползлись кто куда, а комнату их занял кто-то другой. Спорсмена не прогоняли. И не смеялись над ним. Никто. Даже Табаки. Мне казалось это странным, но я как-то не придавал этому особого значения. Думал, что все понимают, что Спортсмену хреново и без наших насмешек. Только спустя несколько лет я узнал от подвыпившего Лэри, что это Слепой попросил их его не трогать. Попросил, не потому что боялся драки, нет. Плевать он хотел на пару расквашенных носов и выбитые зубы! Он просто хотел, чтобы Спортсмен остался, потому что его он боялся тоже. Чертов параноик!  Вот только боятся ему нужно было совсем другого.  Через месяц вернулся Кузнечик. Вернее тот, кого когда-то так называли. То, что он изменился, было заметно каждому. Только видел каждый что-то свое. Кто-то - лысину, и не свойственную ему ранее кошачью мягкость движений, а кто-то - едва заметные морщинки между сдвинутых бровей, и ужас, плескавшийся в глубине его усталых глаз. Слепой не видел, но он тоже что-то чувствовал. Принюхивался к его шершавым словам и поблёкшему, выцветшему смеху. Прислушивался к его молчанию. Заглядывать в его сны он не решался. Хотя, этого совсем не требовалось. Все мы слышали, как Сфинкс кричит по ночам. Видели, как просыпается в холодном поту, слепо оглядываясь по сторонам. Чуяли его страх. Я понимал его лучше других. Потому что тоже кричал по ночам, слыша во снах тяжелую поступь настигающей меня погони. Мне нужно было поговорить с ним об этом. Набраться смелости и поговорить, наплевав на негласные правила и дурные приметы. Отвести на крышу, где нас не слышал бы ни Слепой, ни состайники, ни серые стены Дома, и вытянуть из него по капле всю его боль. Я должен был. Но я этого не сделал. И боль осталась внутри Сфинкса, наполняя его как горькая, стоячая вода. Он носил ее аккуратно, боясь расплескать, а она гнила внутри него, покрываясь скользкой тиной, пока не превратилась в топь, которая начала засасывать его самого.  Слепой тоже ничего не сделал. Не потому, что ему было все равно, нет. Он просто не был способен понять. От того, что Дом приподнес ему как величайший дар, Сфинкс отказывался добровольно, не выдержав удара. Тот, кто хотел стать Черепом, на наших глазах превращался в Седого. Он думал, что знает и понимает все, но по-настоящему так ничего и не понял.  Пока Сфинкс понемногу тонул в своем страхе, Слепой захватывал Дом, распространяясь по воздуху, прокрадываясь в чужие сны, расползаясь по перекрытиям, словно плесень. Он был в дыхании леса, обнимавшего тех, кто путешествовал в коридорах после заката, он был в липком ночном сумраке, опускавшемся на плечи, он был в трещинах серых, облупившихся стен. Его уважали, к нему прислушивались, с ним отказывались спорить. Его боялись, и страх этот был в каждом, даже в тех, кто не был ни прыгуном, ни ходоком. Даже они чувствовал исходящую от Слепого опасность.  Я никогда его не боялся. Потому что знал, что сила его не настоящая, и дана ему взаймы. Выведи его за ворота Дома, и увидишь, как рассыпается в прах его неуязвимость. Как проступают сквозь обличие хищного оборотня черты слабого, испуганного ребенка. Беспомощного инвалида, не способного вдыхать отравленный воздух наружности. Я мечтал вышвырнуть его из Дома. Захлопнуть перед его носом ворота, и оставить его там, чтобы все наконец смогли увидеть его настоящее лицо.  Я так часто думал об этом, что со временем мечта превратилась в навязчивую идею, а после трансформировалась в цель. Я никому не говорил о ней. Разве что Черному, и то только в общих чертах. Черный тоже не боялся Слепого. Но не потому, что видел его насквозь. Напротив. Он, один из немногих, был по-настоящему слеп. Но не смотря на это, Черный оказался на удивление хорошим другом. Он всегда слушал меня, и понимая по-своему, по-своему же и поддерживал. А еще, он был готов идти за мной до конца. Такого для меня не делал никто.  Я не знаю, что я сделал бы, если бы не появился Македонский. Наверное, дошел бы до ручки, и подговорил Черного напасть на Слепого, пока тот болен или спит, а потом оттащить его избитого куда-нибудь в Расчески, и бросить там. Или придумал бы еще что-то столь же безумное. Я был близок к этому. Заслужил ли я то, что со мной произошло? Не знаю. Дом никогда не был со мной щедр или справедлив. Я не хотел чужой смерти. Все, что мне было нужно - это свобода сделать собственный выбор.  За грехи свои надо расплачиваться.  За свои я давно расплатился сполна. Однако, я отдаю гораздо больше, день за днем продолжая скитаться в лабиринте серых стен. И если есть в этом мире еще хоть капля справедливости, пусть горят в аду те, за чьи грехи мне все еще приходится платить.