это была ошибка.. или вовсе нет?

Ложка, зажигалка, специфическое вещество и беловатый шнурок, который был хер знает где. Ему было неприятно. Он знал, что до такого не опустится, потому что это мерзко. Мерзко брать шприц, набирать его и подносить к вене — абсолютно нестерильно. Те, кто употребляют героин — полные уебаны, которые не заботятся о себе! Но таким он и стал. Просили ли его остановиться долбить? Только из вежливости и страха, что он сделает на этот раз. Никто не нуждался в нем, потому что он как отстойная вшивая псина — залезет туда, куда не надо, достанет болячку всем. А как говорится, с кем поведешься, от того и наберёшься — у него никого не было. О, да, его умели хорошенько бросить за дверь, заставить не только задуматься о своем бытие, но и позлиться. Так было и с его друзьями. С теми, кто был ему семьёй. О-о, черт, как все это мыльно, чертовски мыльно. И досадно. Ведь боль никогда не утихает, наоборот — загорается новыми красками, когда перемещается в другую обстановку, которая в разы похуже. Краски становятся более красноватыми, может и синими. Как пламя? Пламя зажигалки, верно. Очередная доза! От чувства одиночества и паники, которая преследует Дэйва уже как неделю. В голове рыжего выстроилась такая чертовщина, что её хватило бы на всех в детском садике, прям как манной крупы. Правда, руки все дрожали и дрожат. — Блять. Посыпалось. — всё, что выпало с уст панически дрожащего на полу Мастейна, пытающегося немного развести героин. Его жутко ломало до этого, потому что он пытался держаться. Он обледенел, под глазами виднелись огромные синие круги от того, что тот вовсе не спал, а тело кричало о еде — он совсем усох, стал в разы худее. Героинщикам не нужна еда и сон, потому что они ничего не видят кроме конфет, унитаза на проблевку и шприца. Уникальная доля того, кто мечтал отомстить всем, показать всего себя. Сейчас же этот «профи» сидит в почти опустелой комнатушке, быть точнее — в съемной квартире, за которую он давно не платил аренду. До жути грязно, удивительно, как здесь не завелись всякие крысы и тараканы. Может, рыжий и сам есть этой крысой помойной, у которой ничего не осталось на этом свете. Опираясь о стену, он выдыхает, запрокидывая голову и тощась. Тощась от своих проблем, да. Дэйв несколько раз думал, что же будет, если он откинет ноги от передозировки? Задавал вопрос и Эллефсону, а в ответ был только «может, тогда вместе в реабилитационку?». Ха, нет, не вариант. Что же будет? Кто-то вспомнит о нем? О том, что он, весь несчастный, сидел здесь никому ненужный? А они? О-о, ха-а, нет! Он их должен обогнать! Он должен их растереть в клочья! Но в то же время им было все равно. Порвано, всё. Дэйв — алкоголик и наркоман для них. У них. У них есть тот подлиза задниц, который казался круче, правда, только на вид. — Да он нихуя не может! Нихуя! — Дэйв, было, подскачил из-за своих раздумий, пиная итак пошатанный жизнью предкроватный столик. В глазах что-то плыло. Хотелось ещё. Холодные пальцы зарывались в рыжеватые корни, хватаясь за голову и, тело многовенно сгибаясь, приземлилось обратно в укромный уголок, где «тусил» этот вшивый таракан. Настолько он выглядел мерзко не только по внешнему виду, но и по своей натуре. И в зеркале это видно, только жаль, что он в него не смотрится. ----- Сколько щас? Часа два, три ночи? Или ещё позднее? Часы то разбиты, посмотреть некуда. Дэйв так и сидел, сидел что-то то калякал на листочке, то притрагивался к гитаре, а потом, словно ему руку кипятком облили, ложился на пол и лежал. Думал, кажись. О Диане, которая тоже была той ещё пиздой? Минус во всем только в том, что он уже не знал, какое количество заразы в его крови бушует. Потратив всё деньги, что выделили на запись альбома он решил выиспользовать сейчас. Так должно было быть лучше? Нисколько. Мастейна трясло так, словно у него опять ломка. Да и сердце стучалось так, словно в дикий пляс пустилось, существуя само по себе. Предчувствие вещало что-то плохое. А карандаш в тощих, треморных рук вот-вот кричал о том, что вывалился. Рука только не сдавалась — сильнее хотела давить на бумагу, настолько, что проткнула её. А другой бумаги не было. Закончится успела. Рыжий был умнее — он, еле поднявшись, написал на светло-зеленой стене «это была моя жизнь», настолько крупным почерком, насколько он мог. Чтобы кто-то увидел, что у него не такая плохая жизнь. Да и он был талантливым, раз такое выдумал на фоне предчувствия. Был. Это была его жизнь.