Часть 1

Сфинкс «Могильник - место окутанное мрачной славой. Это холодные остовы мертвых деревьев, увитые кружевами паутин. Это пауки, чующие твой страх, и твою боль. Поджидающие момента твоей слабости, чтобы вытянуть душу.» - Ерунда какая-то, - раздраженно бросает Курильщик, поднимая на меня свой непонимающий взгляд.  На его коленях «Блюм», один из старых выпусков. Страницы изрядно потерты, а на обложке, прямо рядом с названием, пятно от кофейной чашки. Я специально попросил Македонского забраться на антресоли и разыскать его в куче старого хлама. Передал в руки Курильщика реликвию, можно сказать. И вот какова его благодарность.  Вздыхаю, устало прикрыв глаза. Объяснять что-то такому как он - дело неблагодарное, но я все-же решаю попытаться. Пытаюсь поймать ускользающую мысль. Единственную верную среди роящихся в голове, как слепые мотыльки, мыслей-однодневок.  Дом. Интермедия.  Они сказали, что это был странный, неизвестный науке вирус. Я не стал с ними спорить. Просто потому, что мне было абсолютно все равно, какой диагноз они придумают. В тот момент меня занимали другие, более важные вещи. У примеру, мои руки. Вернее, их отсутствие, от которого я уже совершенно успел отвыкнуть, и моё совершенно детское лицо, которое очень пугало меня. Я шарахался от зеркал, литрами пил проточную воду, заново привыкая к ее вкусу, и пытался вспомнить, как жил в этом странном, маленьком, и очень неудобном теле. Паучихи смеялись над моей беспомощностью, и ласково воркуя, называли Тутмосиком. Меня тошнило от их заботы. Я стал отстраненным и угрюмым, мало с кем разговаривал, и почти перестал спать. Во снах ко мне приходил человек, с лицом, покрытым сетью мелких шрамов. Он скалился своими стальными зубами, называл меня «мелким ублюдком», и говорил, что вернет меня, и накажет за побег. За угрозами следовала пощечина, затем еще, и еще. Если мне везло, я просыпался уже после первой. Измученный, и лишенный сил, обливающийся ледяным потом, я натягивал одеяло до подбородка, и до самого рассвета пялился в потолок, наблюдая за причудливым танцем теней.  Пауки продолжали выматывать меня бесконечными обследованиями и анализами. Они просвечивали меня какими-то рентгенами, бесчетное количество раз просили сдать кровь и другие телесные жидкости, с маниакальной точностью по несколько раз в день измеряли температуру, давление и пульс. К концу первой недели, проведенной в Могильнике, я был окончательно обессилен.  А потом ко мне неожиданно подселили соседа. Крикуна из стаи Певчих. Выглядел он неважно. Бледный до синевы, с запавшими глазами, и неожиданно притихший. Весь день он тревожно прислушивался к звукам за дверью, а когда наконец погасили свет, и в Могильнике воцарилась тишина, выбрался из под одеяла, и направился к выходу из палаты.  - Эй, ты куда? - шепотом проговорил я.  Он замер, положив ладонь на дверную ручку.  - Хочу попрощаться с другом. - ответил он, тихо выскальзывая за дверь.  Я вылез из под одеяла, и сунув босые ноги в тапки, отправился следом.  В коридоре было темно. На потолку и стенам ползли причудливо переплетающиеся тени, похожие на узловатые ветви древних деревьев. Пол был расчерчен квадратами тусклого лунного света, падавшего из незашторенных окон. Мечта лунатиков. И ликантропов. Крикун крался вдоль стены: тоненькая серая тень в больничной пижаме, прижимающаяся к шершавым древесным стволам. Я шел чуть позади, прислушиваясь к ночным шорохам. Все было тихо. Только шепот листвы, и далекое стрекотание сверчков. Пауков поблизости не было, но я все равно повсюду чувствовал их присутствие, тончайшими, невесомыми нитями опутывающее все вокруг.  Мы шли все дальше и дальше, деревья сжимались вокруг нас, заслоняя узловатыми ветвями оконные просветы. Пахло болотом, жухлой листвой, и антисептиком. Вскоре палаты закончились. Дальше начинались владения пауков. Их кабинеты, где они препарировали своих жертв, вспарывали чужую хрупкую плоть тонкими жалами из медицинской стали. Я увидел опутанные паутиной мертвые ветви деревьев, и совсем свежую цепочку следов, отпечатавшихся во влажной, болотистой почве. Кто-то прошел здесь совсем недавно, и не вернулся назад, потому что следов, ведущих обратно не было.  -Эй! - шепнул я, с тревогой глядя, как худенькая фигурка Крикуна теряется за деревьями, но он меня уже не слышал. Его вели за собой другие голоса. Голоса тех, кто ушел туда до него, чтобы никогда не вернуться.  Пару секунд я мялся на месте, и уже было принял решение идти дальше, как кто-то неожиданно и настойчиво потянул меня за рукав. Я едва не вскрикнул от неожиданности.  Это был Смерть. Растрепанный и сонный, но очень серьезный. К тому времени его уже давно никто не называл «не жильцом», да и Смертью называли не многие, предпочитая звать просто Рыжим. Он активно шел на поправку, уверенно передвигался без помощи окружающих, и ему пророчили скорую выписку.  - Не ходи за ним. - хриплым со сна голосом просипел Рыжий.  - Он же заблудится. - одними губами проговорил я.  Рыжий покачал головой. - Он уже заблудился. Сегодня утром туда увезли его друга, и он не вернулся. Запутался в паутине. А теперь и этот.  Он помолчал, вглядываясь в темноту коридора.  - Неделю назад Крикун рассказал мне, что я снился им с Вирусом. Обоим. Значит и ему не долго осталось.  Я посмотрел на него, не зная, кому мне стоит сочувствовать: Крикуну и его другу, чьи тени обречены навсегда оставаться запертыми в стирильных коридорах Могильника, или Рыжему, который однажды может пойти во сне к тому, кто ему по-настоящему важен. - Пойдем, я тебя провожу. - шепнул он.  Мы прошли мимо тонкой полоски света, лежащей под дверью его собственной палаты, миновали еще несколько белых, пронумерованных дверей, и остановились у той, которую я, уходя, оставил приоткрытой.  Рыжий почему-то не уходил. Он помялся еще немного, и наконец сказал: - Слушай, не хочу лезть к тебе со своими советами, но будь осторожен, ладно? Это место, оно высасывает из людей все соки. Ты наверное и сам это чувствуешь. Не поддавайся ему.  Он кивнул каким-то своим мыслям, и ушел не прощаясь, а я вернулся в свою палату, и впервые за прошедшую неделю уснул крепко, и без сновидений.  Когда я проснулся, было уже за полдень. В палате суетилась молоденькая, розовощекая паучиха: сдирала с соседней кровати постельное белье, выгребала вещи из тумбочки. Когда я спросил, куда делся мой сосед, она зыркнула на меня как-то странно, и ответила, что ему стало хуже, и его пришлось перевести отдельную палату. Больше я его никогда не видел.  Сфинкс Я вспоминаю Крикуна, его друга Вируса, Леопарда, Тень, и многих других, чьи лица в моей памяти давно выцвели и потускнели, как страницы старых книг. Как рассказать обо всем этом? Как уместить в пару предложений всю боль и ужас, которую испытывал каждый из них, понимая, что больше никогда не покинет Могильник? В какие слова облечь суеверный ужас тех, кто ждал их за его стенами? Вдыхаю, и смотрю на Курильщика со смесью разочарования и жалости. Он попал в Дом слишком поздно, для того, чтобы действительно что-то понять. Он никогда не станет по-настоящему своим в этом здании с потрескавшимися, серыми стенами, как бы не старался, как бы не лез вон из кожи, донимая нас бесчисленными вопросами. Курильщику никогда не быть настоящим фазаном, псом или крысой, но и чужим ему тоже уже никогда не стать. Он так навсегда и застрянет где-то посредине, пытаясь отыскать ответы на бесконечные вопросы, не понимая, что правильных ответов на них просто не существует.  - Мир гораздо сложнее, чем тебе кажется, Курильщик. Если вещь недоступна твоему пониманию, просто прими ее как данность. Как аксиому.  Курильщик упрямо хмурится, раздраженно отодвигая от себя «Блюм», и я понимаю что он больше никогда не станет спрашивать меня. Ни о могильнике, ни о чем-либо другом. Но и как данность происходящее в Доме тоже не примет никогда.