2. После падения

Одинокая душа скользила сквозь пустоту. Не космос — нечто глубже, обширнее. Пространство без формы, без звёзд, без стен. Ни границ, ни вектора. И всё же он знал направление. Тела не было — лишь осознание себя. Ни рук, ни дыхания, ни взгляда. Только чувство движения, как дрожание мысли в бесконечном сне. Время давно перестало существовать. Осталась лишь непрекращающаяся тяга куда-то вперёд. Изнутри всё это ощущалось как покой, но за его пределами нарастало напряжение — незаметное, как рост волос, как сдвиг тектонических плит вглуби материка. И в этой безбрежной серости вдруг что-то забрезжило. Там, вдалеке, вынырнула форма. Планета. Её поверхность — серая, тронутая слабыми отблесками пепельного сияния — разрасталась в поле зрения, медленно, но неумолимо. С ее поверхности вырывались тончайшие искры — крошечные, будто пыль, но с направлением. Поток. Лента светящихся точек. Они взмывали, как прах вспыхнувшей кометы, вылетая из атмосферы. В следующее мгновение он был среди них. Его душа влилась в этот поток. Вокруг — полупрозрачные силуэты. Лица без возраста, черты — размытые, но каждый взгляд был устремлён вперёд. Они не двигались — их несло. Ни страха, ни сожаления. Только бесконечное стремление. Он был не один. Он был частью. Сквозь поток, сквозь мягкие призрачные оболочки, он увидел это. Впереди зиял овал — рваный, как след от когтя в самой ткани мироздания. Свет, исходивший от него, был бледно-оранжевым, с жемчужным переливом. Ни бликов, ни теней — лишь равномерное свечение, как персиковый свет сквозь плотный утренний туман. Форма объекта менялась. Овал, вертикальный ручей, слепое пятно. Его невозможно было зафиксировать — он был, но не для глаз. Он был не вещью, а ощущением. Души, приближаясь, начинали терять очертания. Не исчезали — расплывались, как тушь в воде. Цвет, контур, даже присутствие — всё растворялось в свете. Но это не пугало. Это тянуло. Мысли мужчины замедлились. Ядро его сущности дрогнуло. «Это… прекрасно». Он не думал. Душа сама потянулась к свету. Его влекло внутрь, к покою, к полноте. Он хотел стать частью этого. Частью чего-то большего. Больше, чем он сам. — Андрэ… Звук резанул сознание. Голос был чужой. Имя — не его. И всё же он дрогнул. Казалось, его окликнули. Его. И всё равно — что это значило рядом с этим светом? С этим раем? Он оттолкнул мысль. Обрезал её, как ненужную нить. — Андрэ! Теперь голос прозвучал рядом. Почти касаясь, почти шепча у уха. Он обернулся — раздражённо, с отчётливым желанием уничтожить помеху. Никого. Лишь поток душ, и мерцающая вдали планета. И вдруг — удар. Что-то врезалось в него с силой, выбивая из потока. Мужчина отлетел вбок, как выброшенная из воды рыба. Поток не остановился — он понёсся дальше, оставив его в одиночестве. Мужчину потянуло вниз, к планете. Он падал. Планета — всё ближе. Свет — всё дальше. — Нет! Забери меня! Рука протянулась к исчезающему овалу, но была бесплотна, беспомощна. Объект стремительно исчезал вдали. Белый свет заливал взор. Всё дрожало. — Андрэ! Он распахнул глаза. И резко сел в кровати. Сердце колотилось. В ушах — глухой звон. — Завтрак стынет. Вставай уже. Молодой мужчина моргнул. Пот стекал по виску. Он не сразу вспомнил, кто он.

***

«Мерзость». Андрэ шёл в общую комнату и пытался выкинуть из головы остатки сна. Напрасно. Как и всегда. Стоило лишь на миг вспомнить о том бледном, мерцающем свете — и нутро скручивало, будто от гнилого мяса. Тошнота подступала с неожиданной силой. На столе уже дымился завтрак — похлёбка из репы и кусок вчерашнего хлеба с солью. Рядом — жестяная кружка с чаем, настоявшимся на траве и сушёных корнях. И на этом же столе, деловито обнюхивая ложку, сидела серая крыса. Его крыса. Не хватало только… — Опаздываешь! Резкие хлопки по плечам заставили его вздрогнуть. Он закатил глаза, не поворачиваясь — это могла быть только она. Андрэ сел за стол. Марвен, поджав губы, уселась рядом — недовольство скользнуло по её лицу, как тень. Она ждала реакции, а он её не дал. Помолчав, они оба склонили головы, пока женщина шептала короткую молитву богине полей. — Халивра, корми нас, как кормишь землю. Молитва была короткой. Слова — механическими. Но рука Марвен, сделавшая знак, была быстрой и точной, как у солдата. Андрэ, не мешкая, отломил кусок хлеба и протянул крысе. Потом принялся есть сам. Марвен бросила на крысу холодный взгляд, но ничего не сказала. Лишь вздохнула — и тоже потянулась к похлёбке. «Как же её корёжило ещё месяц назад». На губах Андрэ мелькнула тень ухмылки. Это не ускользнуло от взгляда матери. — Ты подумал о женитьбе? — Мам, ну не за столом же… — А что такого? Крыса тебя вот не смущает. Андрэ тяжело вздохнул. Сам навлёк. — Мам, мне только пятнадцать. Время ещё есть. — Тебе уже пятнадцать! Пора уже задуматься о семье. — … — Андрэ, я серьёзно. — Хорошо. Я подумаю, мам. Марвен уже набрала в грудь воздух, готовая выдать тираду, но заметив, как он хмурится, резко сменила тон. — Только не затягивай, сынок. Ты же знаешь… мы не из тех, кто выбирает. Взгляд Андрэ стал тяжёлым. Слишком. Марвен отвела глаза и заговорила о другом — щебетала о травах, заготовках, о скорой зиме, о том, как у соседей опять сдохла коза. Голос у неё был бодрый, почти весёлый. Андрэ смотрел на неё молча. Пятнадцать лет. Он ждал этого дня всю свою новую жизнь, но теперь в груди было только глухое, вязкое чувство — как будто изнутри тянуло назад. В памяти ещё была свежа та пещера. Кинжал. Фигура. Крик. Всё было так близко, будто это случилось вчера. Но нет. Пятнадцать лет назад. «Скоро я покину деревню… и стану преступником». Он доел в молчании, натянул куртку, затянул ремень и прицепил к поясу нож с облупившейся рукоятью — подарок матери. Крыса юркнула во внутренний карман, привычно там устроившись. Сегодня он шёл в лес. — Подожди-ка! Он уже стоял у порога, когда Марвен догнала его. Два пальца уткнулись ему в щёки. — Ну же. Почему ты такой хмурый? Улыбнись! Она подтолкнула уголки губ вверх — и на лице Андрэ появилась натянутая, пустая улыбка. — Мам, опять?.. Посмеиваясь, он попытался отбиться от своей неугомонной матери. — Вот! Улыбка тебе идёт больше. Он покачал головой, открыл дверь и шагнул наружу. Едва он вышел, как в лицо ударил влажный воздух — терпкий, деревенский. Тропинка, ведущая от дома к лесу, была утоптана сотнями шагов — его, матушкиных, соседских. Лужи, клочья травы, следы телеги. Слева за покосившимся плетнём что-то грохнуло, и следом взвился визг: — Да чтоб ты провалился, пьянь дранная! — Сама ты дрянь, старая ведьма! Мимо него с визгом пронёсся лохматый мальчишка, гонящийся за курицей, потрясая прутом. Перепуганная птица едва не врезалась в ноги Андрэ. Он увернулся, не замедляя шага. Андрэ вздохнул. Утро. Как всегда. И тут — флейта. Тонкая, едва различимая, будто ветер играет на тростинке. Нечто тянущее, чистое, чужое. Он остановился, прислушался. С каких пор у них в деревне появился флейтист? Мысль возникла и тут же исчезла. Плевать. Он шёл в лес. Помахал встречной старухе, которая как раз выливала помои. Та кивнула. Подросток с торбой на спине, ножом на поясе, и крысой — вот уж привычное зрелище. Из кармана шевельнулась серая морда. Крыса, зевнув, выбралась наружу и ловко взобралась на плечо. Уселась, ухватившись коготками за ворот куртки. Он двинулся по утоптанной дороге к лесу, кивая всем, кого встречал. Женщина у колодца — кивок. Плотник, чинивший забор — поднятая рука. Дети с палками, играющие в воинов — сдержанная улыбка. Вскоре деревня осталась за спиной. Поля смазались, расползлись, и впереди возникли тёмные силуэты леса. Ступив под кроны, Андрэ едва ощутимо выдохнул. Деревья обступали со всех сторон. Листва шептала, птицы рвали воздух криками. Лес пах землёй, влагой, подгнившей листвой. Где-то поодаль хрустнула ветка, наверху мелькнуло белое брюшко белки. Лес жил, дышал, не знал ничего о людях и не хотел знать. Крыса пискнула. Резко. Не как обычно — не из баловства. Пронзительно. Она глядела в сторону куста. Андрэ остановился. Взгляд крысы — цепкий, застывший. Он молча подошёл к ближайшему дереву, отломал кривую сухую ветку и ткнул ею в куст. Шорох. Рывок. Скользкое тело. Он рванулся вперёд, пригвоздив змею к земле всей тяжестью палки. Та зашипела, изогнулась, извивалась. Второй рукой — нож. Один быстрый удар. Голова змеи отлетела в траву. Дёрнулась. Замерла. Он выждал пару секунд, вытер лезвие о мох и повесил тушку на пояс, рядом с мешочком — туда, куда обычно собирал коренья и мелочь. Места хватит. Он почесал крысе затылок. Та довольно фыркнула, шевеля усами. — Умница. Уже отработала завтрак. Он двинулся дальше, продираясь сквозь листву. Лес становился глуше. Тише. Меньше птиц. Меньше звуков. Под ногами — мокрый мох, грибная подстилка, плесень. Воздух — как в колодце. Андрэ остановился у большой лужи. Гладкая, как зеркало. Он взглянул вниз. Худощавый подросток смотрел на него снизу вверх. Тёмно-каштановые волосы. Серо-зелёные глаза. Резкие черты. Взрослеющее лицо. Единственное, что в нём действительно выделялось, — взгляд. Глубокий, тяжёлый, не по-детски осознанный. Он не просто смотрел — будто бы притягивал. Бездна, маскирующаяся под зрачок. И там, в глубине одного из них, вспыхнуло. Оранжево-жемчужный отблеск. Едва заметный. Но Андрэ увидел. И этого хватило. Он вздрогнул, резко отшатнулся и ударился спиной о дерево. Воздух выбило из лёгких. Где-то рядом зашипела крыса, издала истеричный, резкий, надрывный писк — не звериный, а почти человеческий. Он её не слышал. Внутри уже началось. Тот свет. Тот миг. Он вспыхнул целиком. Вся сцена — разом. Свет. Голос. Пещера. Убийство. Клинок. Всё. Он задыхался. Сердце билось в горле. Лоб покрылся испариной. В ушах — гул, будто кто-то гремел цепями в колоколе. Деревья гнулись, воздух дрожал. Руки онемели, ноги подогнулись. Кожу пробил холод. Мир перестал слушаться. Казалось, сейчас его вывернет наизнанку. Он упал на колени. — Уже нашёл обед себе и подружке? Андрэ будто вынырнул. Резкий выдох, и голова вскинулась сама собой.