Одиннадцатая записка

Тишина после отправки "секретки" в дупло липы была гулкой, звенящей. Каждая минута ожидания растягивалась в вечность. Я сидела на крыльце, спиной к притворенной двери, будто греясь в последних лучах заходящего солнца, но внутри все было сжато в ледяной ком. Трекер жгло бедро сквозь ткань джинс. Фотографии и страшные слова дневника лежали в пакете у меня на коленях, прикрытые складками платья. Он знал. Он *должен* был знать, что я нашла его исповедь. Что его тайна раскрыта. Как он отреагирует? Ответ пришел не от Сергея. Он пришел оттуда, откуда я его больше всего боялась. Из-за угла дома напротив, из тени старого сарая, вышел он. Дядя Миша. Но это был не тот тихий, потухший человек. Его походка была резкой, угловатой. Плечи напряжены. В руках он сжимал не авоську, а... лопату? Нет, просто палку, толстый суковатый сук. Он шел не мимо. Он шел прямо. К моему дому. К моему крыльцу. Его глаза, обычно опущенные в землю, сейчас горели мутным, безумным огнем. Они были устремлены на меня. Прямо на меня. "Он". Тот, Кто Жил Внутри. Проснулся. И был в ярости. Я замерла, кровь стучала в висках. Палец нащупал кнопку трекера под крышкой. *Еще не сейчас. Не провоцировать. Он близко. Слишком близко к дому. Если нажму сейчас... что он успеет сделать?* Он остановился у калитки моего палисадника. Не открывал ее. Просто стоял. Смотрел. Его дыхание было слышно даже отсюда – хриплое, прерывистое. — Где? — его голос прозвучал чужим, скрипучим, налитым ненавистью. — Где мои слова? Моя Правда? Ты взяла. Ты, умная... Премудрая... — Он презрительно выплюнул мое детское прозвище. — Где листок? Отдай. Сейчас. Мой рот был сухим. Я попыталась встать, но ноги не слушались. Сила воли. Нужна сила воли. — Какой... какой листок? — выдавила я, стараясь звучать растерянно, испуганно (а я и была испугана до смерти), но не понимающей. — Я... я ничего не брала... — ВРАТЬ! — Он ударил суком о перекладину калитки. Дерево треснуло. — Я видел! Ты полезла в кусты! Там был пакет! МОЙ пакет! С МОИМИ словами! Где он? Отдай, или... — Он не договорил, но его взгляд, дикий, безумный, скользнул к окнам моего дома. К окну спальни родителей. Угроза висела в воздухе густым, ядовитым туманом. "Легко. Очень легко..." Страх парализовал. Но где-то в глубине, в самом ядре ужаса, вспыхнула искра гнева. Он стоял здесь. Угрожал. Моей семье. Моим подругам. Пятерым. Он думал, он имеет право? — Я... я нашла только фотографии, — сказала я, поднимая дрожащей рукой пакет. Голос предательски дрожал. — Вот. Ваши... ваши страшные фотографии. Листок... листка там не было. Только они. И записка. — Я вынула смятую записку с угрозой, показала ему. — Видите? Только это. Его глаза сузились. Недоверие, смешанное с яростью, исказило лицо. — Врешь! — прошипел он. — Он был там! Мой Дневник! Мой СТРАХ! Ты его спрятала! Где?! Скажи, или я войду и найду сам! И тогда... — Он снова посмотрел на окна. И сделал шаг к калитке, намереваясь толкнуть ее. *Сейчас!* – пронеслось в голове. Я вжала кнопку трекера. Сильно. До боли. Три секунды. Индикатор под пальцем дрогнул – сигнал SOS ушел. — НЕ ПОДХОДИ! — крикнула я, отскакивая к двери, прижимаясь спиной к косяку. — Я нажала тревогу! Сюда едут! Полиция! Он замер. Не страх мелькнул в его безумных глазах – ярость. Чистая, неконтролируемая ярость. — КОЗА! — зарычал он. — Гадкая, умная КОЗА! Ты все испортила! Игру! Мою Игру! Теперь... теперь придется быстрее. Со ВСЕМИ ПЯТЕРЫМИ! Начну с тебя! Он рванул калитку. Старая петля взвыла, но выдержала. Он начал карабкаться через невысокий штакетник. Время замедлилось. Адреналин ударил в голову. Я рванула дверную ручку – заперто! Ключ! Где ключ?! В кармане? Нет! Внутри, на тумбочке! Я в панике дернула ручку снова – безуспешно. Он перевалился через забор. Упал на колени в палисаднике. Поднялся. Шаг. Еще шаг. Сук в его руке был занесен как дубина. Его глаза видели только меня. Цель. Помеху. Первую жертву в его ускоренном "финале". Я отчаянно оглянулась – камень для пресса цветов? Слишком далеко. Лейка? Пластиковая. Бесполезно. Оставался только голос. Крик. Может, соседи услышат... — ПОМОГИТЕ! — закричала я изо всех сил. — ПОЖАР! ПОЖАР! (Кричать "помогите" часто бесполезно, "пожар" привлекает внимание вернее). Он был уже в двух шагах. Его дыхание, горячее и зловонное, достигло меня. Безумие и ненависть в глазах были нечеловеческими. Он занес сук. В этот момент из-за угла соседнего дома с ревом вынеслась знакомая машина Сергея. Не останавливаясь, она врезалась прямо в мой палисадник, смяв кусты смородины и выскочив на дорожку между ним и безумцем. Двери распахнулись. Выскочили Сергей и его отец, Николай Петрович. В руках отца Сергея был не пистолет, а мощный электрошокер, трещащий синими искрами. — СТОЯТЬ! МИЛИЦИЯ! НЕ ДВИГАТЬСЯ! — рявкнул Николай Петрович голосом, не терпящим возражений, выставляя вперед шокер. Дядя Миша... "Он"... замер. Занесенная рука с суком медленно опустилась. Безумный огонь в глазах не погас, но смешался с животным страхом, замешательством. Он огляделся – машина, перекрывающая путь к улице, двое крепких мужчин (Сергей стоял рядом с отцом, сжимая в руках тяжелый монтировку, лицо искажено яростью), я, прижавшаяся к двери. Палисадник стал ловушкой. — Брось предмет! Руки за голову! На колени! – скомандовал Николай Петрович, делая шаг вперед. Искры шокера шипели зловеще. "Он" заколебался. Его взгляд метнулся к дому, к окнам, ко мне... И вдруг что-то в нем переломилось. Безумие схлынуло, сменившись растерянностью, почти детским испугом. Сук выпал из ослабевших пальцев. Он посмотрел на свои руки, на людей перед ним, на машину, врезавшуюся в кусты. Лицо дяди Миши исказилось гримасой непонимания и боли. — Ч-что?.. — прошептал он своим, обычным, тихим и потерянным голосом. — Где я? Что... что случилось? Кто вы?.. Вася? — Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни злобы, ни узнавания происходящего. Только паническая растерянность. Николай Петрович не расслаблялся. Он быстро сомкнул дистанцию, ловким движением прижал дезориентированного мужчину к земле, заломив руки за спину. Сергей бросился ко мне. — Вася! Ты цела? Он тебя не тронул? Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова. Дрожь охватила все тело. Я смотрела, как Николай Петрович надевает на дядю Мишу наручники, как тот не сопротивляется, а бормочет что-то бессвязное про темноту и сарай. "Он" ушел. Остался только сломленный, больной человек, не понимающий, что натворила его вторая личность. — Мы нашли твою "нору", — тихо сказал Сергей, поддерживая меня, чтобы я не упала. — Отец сразу рванул сюда. Еле успели... — В его голосе слышалось адреналиновое послевкусие и облегчение. — Фотографии... дневник... Это... это ужасно, Вась. Но теперь у нас есть все. Он больше никому не навредит. Я смотрела, как Николая Петрович усаживает дядю Мишу в машину. Тот сидел, ссутулившись, глядя в никуда пустыми глазами. "Все пятеро..." – эхом отозвалось в голове. Он хотел всех. Но не успел. Благодаря "Лисиной норе". Благодаря трекеру. Благодаря Сергею и его отцу. Рядом с Сергеем на земле валялся тот самый злополучный сук. Орудие, которое должно было начать "финал". Я подняла глаза на окно своей комнаты. Там, на шкафу, в темноте, возможно, уже севший телефон... но если он успел записать хотя бы часть... Успел ли он запечатлеть безумные глаза "Него"? Его угрозы? Его попытку перелезть забор? Это было бы неоспоримым доказательством его агрессии, его опасности. — Он... он сказал "со всеми пятерыми", — прошептала я Сергею. — Галя, Поля, Даша, Роня... Он не остановился бы. Надо... надо их предупредить. Обезопасить. Николай Петрович, закрывая дверь машины с запертым внутри дядей Мишей, обернулся. Его лицо было суровым, но в глазах читалось понимание. — Участковый уже предупрежден. Он объезжает их дома, будет дежурить. А сейчас, Василиса, — он подошел, — тебе нужен врач. Шок. И тебе, и твоим подругам. Потом – подробные показания. Все, что помнишь. Каждую записку. Каждую угрозу. Каждую встречу с ним. Его слова сегодня. Это очень важно. Я кивнула. Дрожь не прекращалась. Опасность миновала? Казалось, да. Маньяк обезврежен. Его "Игра" закончена. Но в кармане все еще лежали фотографии. Спящие лица. Беззащитные. И последняя, групповая: "Были..." Мы еще были. Живые. Испуганные, потрясенные, но живые. Финал наступил. Но не его. Наш. Слезы наконец хлынули из глаз – слезы облегчения, сброшенного напряжения, осознания того, через что мы прошли. Я уткнулась лицом в плечо Сергея, чувствуя, как он крепко обнимает меня. Позади горели фары машины, где сидел сломленный человек с двумя душами, одна из которых жаждала мести, а другая – только забыться. А впереди... впереди было долгое восстановление. Разговоры с подругами. Взрослые, которые наконец узнают Правду. И тень страха, которая, возможно, никогда не покинет тихие улочки нашей деревни. Но мы были живы. Все пятеро. И это было главным.