Пролог

«Самые красивые витражи собирают из острых осколков» Гермиона бежала, спотыкаясь и скользя по мокрой траве. Она не чувствовала ни ног, ни крови на прокушенной губе, ни собственных сбитых рук — только одно стучало в голове. Успеть. Только бы успеть. Сзади Рон что-то кричал ей вслед, но среди грохота битвы его голос растворился. Всё уже не имело значения. Каждая секунда была на счету. Только бы быстрее добраться до Визжащей хижины. Дверь ударилась о стену так, что с потолка посыпалась труха. Гнилые половицы жалобно взвыли под каблуками — будто стонал сам дом. Внутри было глухо, тяжело, пахло сыростью, кровью и безнадёжностью. В самой тёмной части комнаты, прямо на полу, Гермиона заметила неестественно скрюченный силуэт. Тело будто перестало слушаться — в нём не было больше ничего человеческого, только страх и боль. Под ним расползалось тёмное пятно, густое, как тушь, которую невозможно смыть. Колени подкосились — и она опустилась рядом, словно сама рухнула вместе с этим домом, с этой ночью, с его умирающим телом. Кожа на ладонях саднила: то ли от холода, то ли от ужаса. В нос бил тяжёлый запах крови, смешанный с едкой прелостью и чем-то, что Гермиона бы никогда не хотела помнить. — Нет… нет-нет-нет… — едва слышно выдохнула она. — Профессор, только посмейте… Глаза были приоткрыты, но взгляд мутный, ускользающий, будто он и не видел её. Лицо мертвенно-бледное, дыхание хриплое, прерывистое. Иногда всё тело вздрагивало в слабых, страшных судорогах. Но под её пальцами кожа ещё оставалась тёплой, хоть в кончиках уже проступал ледяной холод. Живой. Он ещё жив… — Не смейте, слышите, не смейте умирать, — руки тряслись, но она заставила себя действовать чётко, механически. Из сумки летели флаконы, баночки, бинты, несколько ампул с зельями. Стекло дрожало в пальцах, но Гермиона сжимала его так крепко, будто могла этим удержать его здесь, на грани. Кровоостанавливающее — прямо в рану, не жалея ни капли. Дымчатый пузырёк — эссенция мандрагоры для дыхания. Безоар — за щёку. Он не проглотил, но хотя бы не выплюнул. Инстинкты работают. Значит, он ещё с ней. Пульс… Гермиона прижалась ухом к его груди — так учила мадам Помфри: не слушай сердце, слушай жизнь. Всё внутри сводило: страх, злость, бессилие. Хотелось заорать, но она заставила себя быть собранной. В этом ритме, бьющемся под её щекой, была его жизнь. И её тоже. Где-то, в самом центре этого измученного тела, теплилась слабая искра. Почти неощутимая. Бьётся — едва, но бьётся. — Вы держитесь, да? — прошептала Гермиона сквозь зубы, не сдерживая ни злости, ни страха. — Упрямый ублюдок… Конечно, вы держитесь. Она нащупала его ладонь, сжала крепко, будто могла влить в него хоть толику своей силы. Не отпускать. Ни за что. Даже если весь мир вокруг рушится. — Терпите. Я же вас семь лет терпела, теперь ваша очередь, — выдохнула она.