Непреложный Обет

Гермиона моргнула — улица, подворотня, ночь… Всё слилось в водоворот, и вот она уже стоит в незнакомой гостиной. Первая мысль была глупой: это дом Снейпа? Не может быть. Она ожидала чего угодно — мрачных подвалов, стен, пропитанных зельями, паутины в углах, тёмных книг, таинственных артефактов, но здесь всё было на удивление светло и просто: белые стены, аккуратный деревянный пол, книги в ровных рядах на полках, ни грамма пыли. Противоположную от входа стену занимал камин; перед ним стоял диван, а по бокам — два кресла, развёрнутые к огню. Пламя мерно потрескивало, наполняя комнату мягким, ровным светом. В углу комнаты стоял массивный письменный стол, а возле него столь же внушительный стул, словно созданный в паре с ним. Здесь не было ни резкой химии зельеварни, ни больничного запаха — только что-то тёплое, почти домашнее, как после уборки и свежего белья. Всё здесь было слишком нормальным, слишком настоящим — как будто она случайно попала в чужой, тихий, очень правильный мир, в котором ей не находилось мес… Она стояла, едва держась на ногах, сжимая в пальцах горлышко бутылки. Комната чуть качнулась, и всё вокруг стало ещё менее реальным. — И куда ты меня притащил?.. — промямлила она, язык едва ворочался. — О, мы уже на «ты»? — Снейп сел в одно из кресел, развернулся к ней и смерил взглядом. В его лице не было ни капли доброжелательности — только раздражение, усталость и что-то до боли знакомое. Тот самый взгляд, от которого в школе учащались сердцебиения на зельях. — Добро пожаловать в мой скромный дом. — А что мы здесь делаем? — голос дрожал. Не от страха — от головной боли, от желания выпить поскорее. — Выводим тебя из запоя, Грейнджер. И лечим. — От чего это вы меня собираетесь лечить, профессор? — она ухмыльнулась, пьяная и вызывающая. — У меня всё замечательно. Я здорова, у меня нет никаких проблем. Просто вот… немного… праздную. Хэллоуин, знаете ли. Снейп откинулся в кресле, опершись локтем на подлокотник, и смерил её взглядом — тяжёлым, колючим. Усталость, раздражение и… почти презрение. Слишком узнаваемое выражение. Она вздрогнула. — А радость, — сказал он, медленно, как будто разрезая слова на ломтики, — судя по следам в прихожей, ты предпочитаешь выблевать на мой ковёр. Он сделал паузу, прищурился. — Грейнджер, по твоему виду — ты снова решила тащить на себе весь мир… и слегка надорвалась? Она чуть дёрнулась. Внутри всё сжалось. Хотелось сказать что-то острое, дерзкое, послать к Мерлину, но язык словно прилип к нёбу. — Что с тобой? — спросил он после короткой паузы. Она опустила голову, дыхание стало неровным. — Это… долгая история, — выдохнула почти шёпотом. Он усмехнулся — уголки губ поднялись в той самой язвительной полуулыбке, под которой всегда прятался цепкий, безжалостный взгляд. — К счастью, я мастер зелий, а не исповедей. — Он склонился чуть ближе, в голосе появилась резкость: — Мне нужны факты, Грейнджер. Ты собираешься жить… или умирать? Гермиона вскинула подбородок, стараясь совладать с дыханием. Где-то внутри её сжало — как от удара. Она выдержала его взгляд, несмотря на то, что всё в ней дрожало от злости, усталости и… жалости. К себе. — Напоминаю, я больше не ваша студентка, — выговорила она медленно. — Я взрослая. Никто за меня не отвечает. И уж тем более — не вы. Я справляюсь. Сама. Он выдохнул — коротко, резко, будто щелчком. Встал. — Допустим. У тебя всё прекрасно. Нет проблем. Тогда окажи мне любезность: избавь от одного крайне неприятного обстоятельства. У меня перед тобой Долг жизни. А я предпочёл бы жить без долгов. Или гриффиндорская натура жаждет, чтобы самый ненавистный профессор оставался в твоей тетрадке «обязанных»? Гермиона смотрела на него не мигая. Пьяный туман в голове начал рассеиваться быстрее, чем ей бы того хотелось. Мысли разбегались, как испуганные мыши. Только одна цеплялась за всё остальное — он узнал. Узнал, что это она его спасла. — Но… — прошептала она. — Откуда вы узнали?.. Вам никто не должен был… Я… Я не хотела… Это не ради… — голос предательски дрогнул. — Я не собиралась навешивать на вас очередной долг. — Секунда — и, как щит: — Это что, ваша очередная манипуляция? Снейп шагнул ближе. Она почувствовала, как от него веет холодом — не температурным, а тем самым, ледяным, от которого сжимается горло. — Никакой манипуляции. Только расчёт, — отрезал он. Голос был твёрдым, сухим, как будто стеклянным. — Три месяца. Непреложный Обет. Ты остаёшься здесь. Я вытащу тебя — как бы ты ни брыкалась. А потом — вольна идти куда угодно. Без взаимных долгов. В груди у Гермионы застучало что-то паническое. Всё происходящее — слишком серьёзно. Слишком трезво. Слишком по-настоящему. — Других вариантов нет? — наконец выдавила она. — Нет, — отрезал он. Она молча смотрела в его лицо. В нём не было жалости. Ни капли. Только резкость. Неотвратимость. Рубцовая решимость. Ей было плевать… Плевать на все, что произошло и что еще могло произойти, но одно Снейп рассчитал верно — Гермиона ни за что не позволила бы ему быть обязанным ей. Гермиона выпрямилась. Руки дрожали, но голос был ровным: — Хорошо, — сказала она. — Я клянусь, что не покину этот дом в течение трёх месяцев. Снейп шагнул ближе и протянул ей свою ладонь — тёплую, мозолистую, неожиданно крепкую. Она вздрогнула: не от страха — от контраста. От осознания. От того, насколько живым он оказался. Кончик его волшебной палочки едва коснулся их переплетённых пальцев. Из наконечника вырвалась тонкая змеящаяся лента огненно-красного света. Она медленно обвила их руки — раз, другой, третий — оставляя в воздухе следы жара, как от горячего железа. Затем затянулась вокруг запястий — и погасла, впитавшись в кожу. На месте прикосновения чуть жгло. Гермиона вздрогнула — не от боли, от ощущения. Что-то необратимо изменилось. Непреложный Обет был заключён. Затем подняла взгляд — и впервые за всё это время ощутила: выбора действительно не осталось. И почему-то… стало легче.