Чёрная речка

      Я бежала, спотыкаясь, не разбирая дороги, по глубокому снегу. Он набивался в сапожки, ноги моментально леденели, но разве это могло меня тогда остановить. Зимний северный день уже клонился к закату, было примерно половина пятого после полудня. Вдали от дороги, близ Комендантской дачи, на фоне белого и серого январского дня виднелись 4 черных силуэта.       Я бежала. Холодный воздух совершенно не давал мне вздохнуть, ну и бежать в корсете тоже не самое простое занятие.       Но я бежала, потому что в моих руках сейчас была судьба русской литературы 19 века, ну и, собственно, всех последующих столетий!       Следом за мной мчалась Аглая, Глаша, моя горничная, с четким намереньем меня поймать. Но когда история страны под угрозой, меня не поймать никому. Кто я? Попаданка. Или как там нас называют? А если серьезно, я сотрудник Института истории, литературы и времени им. Геродота Галикарнасского в Москве, но только в 2178 году. Мы занимаемся спасением шедевров мирового искусства и литературы. Любыми гуманными способами. И моя забота сейчас — остановить непоправимую трагедию минимальным вмешательством! Если же мне это не удастся, в работу включится команда моих коллег — врачей.       И я бежала! Вдохнув морозного воздуха, я закричала! — Господа, немедленно прекратите! Сей же час! Саша, остановись! Monsieur Dantes, lâches votre fusil! Я видела, как две темные фигуры замерли и обернулись на мой крик. Шуму добавила Глаша. — Барышня, Господи, шубку-то запахните! Непременно простудитесь! Господь, сохрани! Барин, ну прикажите же ей немедленно запахнуться! Всё ж нутро застудит!       Спасибо, милая! Ты даже не представляешь, как мне помогла! Я услышала приятный баритон. — Annette, c’est vous? Mais qu’est-ce que tu fais la       Белокурый офицер без фуражки и шинели тоже обернулся ко мне. Я, наконец достигла своей цели. Едва переводя дух, я взглянула на него и заговорила. — Monsieur Dantès, je vous demande de déposer votre arme.       Блондин в ответ ухмыльнулся в усы, но пистолет опустил. Невдалеке ржали кони, стояли сани и карета. В ней, я знала, сидел барон Геккерн. Мерзкий скользкий тип. Так, ну а теперь, когда дуэль прервана, следует добавить драмы. Какой, я была без понятия, но эпоха требовала слез и обмороков. Слезы у меня были и так, от бега, ветра и мороза. Ну а драма — это всегда совершенный экспромт. Я бросилась на шею солнцу русской поэзии. — Сашенька, ангел мой, молю вас, Христом богом молю, бросьте всё и уедемте немедленно! Если с вами что-то страшное случиться, то и мне не жить боле! Я сон видела, о смерти. Будто лежите вы тут, и рана у вас животная, а он (я указала на Дантеса), только в руку ранен. А вы, милый мой, Сашенька, в мучениях адских сгорели за две ночи! — Аннет, ma cherie, что за страсти вы рассказываете? У меня с господином Дантесом есть небольшое дело и его надобно разрешить! — Пушкин пытался высвободиться из моих рук.       Ах, чертов ты упрямец, подумала я, и пошла ва-банк!       Я взяла в свои холодные ладошки лицо Пушкина и залилась слезами. — Сердце моё, Сашенька, милый мой Александр Сергеевич, коли иначе не могу до сердца вашего проникнуть, то молю, пожалейте моё! Ведь я люблю вас, Сашенька! С самого того первого бала, когда нас представили, я поняла, что жизни мне более нет без вас! Чтоб только видеть вас иногда, я переехала окончательно в Петербург… Ах, боже мой, да я всю жизнь перевернула только ради того, чтобы хоть иногда быть подле вас! Но я поклялась, что свои чувства я не раскрою вам ни за что. Я нежно люблю Натали, mon angе!И ни за что не встану между вами. Но Сашенька, mon amour, s’il vous plait, я клянусь, я последую за вам на тот свет, коли вы покинете этот! Моя тирада, судя по всему, возымела действие. Все четверо мужчин стояли, остолбенев. Пушкин был бледен, всё еще держа меня за плечи. Ну что ж, остался последний козырь. Обреченно выдохнув «ах!», я обмякла. Сделайтесь как без чувств! Всегда работает! В 19 веке уж точно. Меня тут же подхватили сильные руки Нашего Всего. Мужчины отмерли и засуетились, тревожно звучали их голоса. Всё те же сильные руки меня подняли. Баритон зазвучал над моим ухом. — George, puis-je prendre votre caliche? Je dois ramener mademoiselle Nikolaeva chez elle. — Oui, bien sûr, c’est le tien., — ответил не менее приятный голос. Я вполне могу понять Натали. — Данзас, помогите! — уже крикнул Пушкин, и под его быстрой и уверенной поступью заскрипел снег. Судя по звуку, Данзас побежал вперед, к карете, я услышала приглушенную французскую речь. Он быстро и сбивчиво объяснял барону Геккерну, что им нужна его карета и предлагал уехать в их санях. Опешивший, судя по тону голоса, барон, произнес «oui, oui, oui» и освободил транспортное средство. Пушкин и Данзас погрузили меня в карету. Сзади причитала Глаша. Пушкин обернулся к Данзасу. — Константин, s’il tout plait, поезжай следом. Да горничную ее прихвати, не позабудь, — потом обратился к вознице, — Давай-ка, дружок, к дому Кочубея, да пошустрее! Кучер буркнула «Как прикажете, барин» и щелкнул в воздухе кнутом.       Дверь кареты захлопнулась, и она закачалась на мягких рессорах. Английская вещь, отметила я про себя. Но полно уж притворяться мертвенькой. Дело сделано, пора приходить в себя. Я глубоко вздохнула. — Аннушка, ангел мой, как вы себя чувствуете?       Приоткрыв глаза я в сумерках кареты разглядела лицо Пушкина совсем близко. Голубые, небесные глаза, огромные и полные тревоги. Несимметричное лицо, густые брови, бакенбарды, взъерошенные каштановые кудри. — Ах, Сашенька, всё кончено? Где я? -Кончено, милый друг, кончено. Нынче же я везу вас домой, — он тер и целовал мою холодную руку без перчатки. Я немного отстранилась. — Я прошу меня простить, Александр Сергеевич, за мой необдуманный порыв и признание. Oh Mon Deus! Мне кажется, я бесконечно себя скомпрометировала и теперь мне придется уехать. Нынче же в Москву или вовсе в деревню, — я отвернулась к окну. — Бог с вами, душенька, Анна Святославовна, никакой деревни, и даже не помышляйте. Свидетелями вашего признания были мужи достойные, они не проронят и слова в обществе! Вы уж будьте покойны за это. Ваше признание останется только между нами. Право сказать, оно крайне тронуло мое сердце…- Пушкин приложил мою руку к своим губам.       Я понимала, что я, расстроив одну историю, построила другую. Но уже как из нее выбираться, я придумаю позже. Главное, чтобы дуэль была совершенно отменена и не возобновилась вновь. А над этим еще придется поработать.