Глава 9. Желание быть собой

«Боль — это не что-то, что можно просто стереть. Это то, что ты носишь с собой, пока однажды не научишься с ней жить. Или пока кто-то не покажет тебе, что есть другой путь.»

— Из книги «Где-то в темноте», автор Тим О'Брайен.

Прошло около часа, прежде чем Мелиса подошла к столу и осторожно сняла ткань, которой была накрыта ступка, и заглянула внутрь. Зелье изменилось — серебристая субстанция, которая ещё недавно казалась жидкой и нестабильной, теперь приобрела ровный, густой жемчужный оттенок, переливаясь в лучах дневного света словно жидкий лунный свет, застывший в стеклянной ёмкости. Мелиса удовлетворённо выдохнула. Она вытерла руки о ткань, висящую у раковины, и перевела взгляд на книгу, которую оставила на краю стола. Мелиса взяла её в руки, ощутив тяжесть старого фолианта. Пальцы её скользнули по потёртой обложке, по едва заметным линиям тиснения, которые складывались в древний асгардский символ. Мелиса провела ладонью по обложке, чувствуя под пальцами шероховатую, чуть потёртую кожу. Она осторожно открыла книгу. Страницы были плотными, чуть пожелтевшими от времени, но чернила на них оставались чёткими. Из-под обложки, она увидела как выскользнул сложенный вчетверо лист бумаги. Мелиса замерла, глядя на него. Затем аккуратно подняла и развернула. Почерк был ей знаком — ровный, изящный, с едва заметным наклоном вправо. Мелиса узнала его сразу, хотя не видела эти строки уже несколько лет. Сердце её забилось быстрее, и она начала читать, чувствуя, как внутри неё разливается тепло, смешанное с лёгкой грустью: «Мелиса, моя дорогая девочка. Я знаю, что время и расстояния разделили нас, и знаю, что ты носишь в себе боль, которую не всегда можно выразить словами. Эта книга — не просто книга. Это дневник твоей матери. Она вела его много лет, записывая всё, что знала о травах, о целительстве, о магии, которая течёт в крови каждого из нас. Но она записывала не только рецепты. Она писала о своих мыслях, о своих страхах, о своей любви — к тебе, к твоему отцу, к жизни, которую она выбрала. Возможно, ты найдёшь в этих страницах ответы на вопросы, которые давно носишь в себе. Возможно, они помогут тебе не только исцелять других, но и исцелить себя. Я храню эту книгу все эти годы, зная, что однажды она должна оказаться в твоих руках. Береги её. И помни: твоя мать всегда была рядом с тобой, даже когда тебе казалось, что ты одна. С любовью, Фригга.» Мелиса перечитала записку дважды, и прижала лист к груди, чувствуя, как внутри неё что-то оттаивает — что-то, что она держала запертым очень долго. Затем она перевела взгляд на книгу, всё ещё раскрытую на столе, и медленно провела пальцами по первой странице. Почерк был другим — с лёгкими завитками, которые Мелиса узнала бы из тысячи других. Это был почерк её матери. Она закрыла глаза, и перед ней всплыли образы из далёкого детства: мать, склонившаяся над столом, свет свечей, падающий на её лицо, тихий голос, объясняющий свойства каждой травы. Она снова открыла глаза и начала перелистывать страницы одну за другой. Здесь были рецепты, которые она помнила с детства, и те, что видела впервые. Заметки на полях — короткие и небрежные. «Нужно быть осторожнее с этим корнем, он обманчив», — было написано рядом с одной из записей. И, переведя взгляд чуть ниже, увидела ещё одну запись: «Мелиса сегодня впервые попробовала отвар из ромашки. Говорит, что он сладкий». Мелиса невольно улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Мелиса глубоко вздохнула, возвращая себя в настоящее, и перевела взгляд на бутылочку с отваром, стоящую на столе. Жемчужная жидкость мерцала в лучах дневного света. Мелиса поднялась со стула, взяла бутылочку в руки и ощутила, как от стекла исходит едва заметное тепло — знак того, что зелье готово к использованию. Она вышла из кухни и направилась по коридору вглубь дома. На мгновение она остановилась у двери, ведущей в комнату, где обычно находился Баки, и прислушалась. Она подняла руку и постучала. Дверь открылась почти сразу. Баки стоял на пороге — его волосы были слегка влажными, будто он недавно умывался, а в глазах отражалась привычная настороженность. — Я закончила, — сказала Мелиса, и её голос звучал ровно, спокойно. — Мы можем начинать. Баки перевёл взгляд на бутылочку в её руках. Жемчужное свечение, которое она излучала, казалось почти осязаемым, и Барнс задержал на нём взгляд дольше, чем обычно. Мелиса шагнула через порог, и Баки отступил вглубь комнаты, освобождая ей пространство. Свет из окна ложился на деревянный пол, окрашивая его в тёплые золотистые тона. Её взгляд скользнул по обстановке: аккуратно заправленная кровать у стены, старый деревянный стул в углу, на котором висела его куртка. И ни единого лишнего предмета. Она подошла к кровати и аккуратно поставила бутылочку на деревянную тумбу у изголовья. — Можешь ложиться, как тебе удобно, — сказала она, поворачиваясь к нему. Баки задержал на ней взгляд, затем перевёл его на кровать, а потом — на пол, где у стены лежало сбитое одеяло и пара подушек, аккуратно сложенных одна на другую. — Мне удобнее будет на полу. Мелиса проследила за его взглядом и только сейчас заметила, что постель была не на кровати. Подушки лежали на полу у стены, одеяло было сбито в неровный ком, а сама кровать казалась почти нетронутой. Она вопросительно подняла бровь, но не стала задавать вопросов. Вместо этого она мягко кивнула, давая ему понять, что принимает его выбор, каким бы странным он ни казался. — Тогда располагайся, как тебе удобно, — сказала она, и в её голосе не было ни тени осуждения. Она взяла бутылочку с тумбы и протянула её ему. Стекло было тёплым на ощупь, и жемчужная жидкость внутри мерцала, переливаясь в солнечном свете. — Выпей для начала, — сказала она. — Несколько глотков. Это поможет тебе расслабиться и настроиться. Баки взял бутылочку из её рук, и Мелиса заметила, как его ладонь, на мгновение дрогнула. Бутылочка в его руках казалась почти хрупкой, словно он боялся сжать её слишком сильно, чтобы не раздавить. Он смотрел на неё несколько секунд, изучая, разглядывая мерцающую жидкость. Затем откупорил пробку и медленно поднёс к губам, сделав два глотка. Напиток оказался на удивление приятным на вкус — с лёгкой травяной горчинкой и долгим, тёплым послевкусием, которое разливалось по телу, освобождая мышцы от привычной тяжести. Баки задержал дыхание на мгновение, чувствуя, как тепло разливается внутри. Он опустил бутылочку и протянул её обратно Мелисе. Их пальцы на мгновение прикоснулись, и он почувствовал, как её рука накрывает его ладонь, мягко сжимая в знак поддержки. — Присядь, — сказала она, отставляя бутылочку на тумбу, и указала на место у стены, где было расстелено одеяло. — Отвар начнёт действовать не сразу, но скоро ты почувствуешь… легкость. Баки медленно опустился на одеяло, его движения были спокойными, но в них чувствовалась осторожность, с которой он привык подходить ко всему новому. Он лёг на спину, положив руки вдоль тела, и уставился в потолок, где солнечные блики плясали на старых деревянных балках. Одеяло под ним было мягким, но он чувствовал под собой твёрдый пол — и это приносило ему странное успокоение, будто он снова был там, где всё было предсказуемо и надёжно. Мелиса опустилась на пол рядом с ним, у его изголовья. Она села, скрестив ноги, и на мгновение задержала взгляд на его лице — на сжатых челюстях, на напряжённой линии плеч, на том, как его пальцы слегка подрагивали, будто он готовился к удару. — Закрой глаза, — мягко произнесла она. — Просто позволь себе не контролировать всё вокруг. Баки помедлил, но затем медленно прикрыл веки. Его дыхание было неровным, поверхностным — он всё ещё не мог до конца отпустить контроль. — Теперь, — голос Мелисы стал тише, — дай своему дыханию стать ровным. Не пытайся его контролировать, просто почувствуй, как воздух входит и выходит. Она подождала, пока его плечи чуть опустились, и только затем продолжила. Её пальцы осторожно коснулись его висков. Она чувствовала, как под её руками напряжены мышцы его лица, даже когда он пытался расслабиться. — Теперь слушай мой голос, — произнесла она, и он обволакивал, подобно туману, невесомо, но настойчиво проникая в сознание. — Ты в безопасности. Здесь нет ничего, что могло бы причинить тебе боль. Она достала из кармана сложенный лист бумаги. На нём был переписан код активации, который она изучила до последней буквы. Она развернула его, и взгляд её скользнул по строкам, написанным её рукой, затем отложила лист в сторону и положила обе руки на голову Баки — одну на лоб, другую на затылок. — Желание... Баки почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло — что-то, что лежало на самом дне его сознания, ожидая команды. Он увидел дверь. Тяжёлую, металлическую, покрытую ржавчиной, с массивной ручкой, которая напоминала ему о тех местах, где он никогда не хотел оказаться снова. Он стоял перед ней, чувствуя холод, исходящий от металла. — Ржавый… семнадцать… Барнс медленно протянул руку и коснулся холодной поверхности. Дверь поддалась не сразу. Она была старой, заржавевшей, и петли её жалобно скрипнули, когда он толкнул её вперёд. За ней была темнота. Но в этой темноте он чувствовал что-то знакомое — запах пыли и старого дерева, который напомнил ему о доме, о том времени, когда он был просто Баки, а не тем, кем его сделали и кем он является сейчас. — Рассвет… печь, девять. Он почувствовал, как его дыхание становится более ровным, как мышцы, которые ещё мгновение назад были напряжены, начинают расслабляться. Но он всё ещё чувствовал холод, исходящий от этих слов. Мелиса чувствовала, как его тело постепенно отпускает напряжение, как его дыхание становится глубже и спокойнее. Она не останавливалась, но её голос стал ещё тише, когда она произнесла следующее слово. — Добросердечный... Слово прозвучало мягко, почти невесомо, но Баки почувствовал, как оно врезается в его сознание, оставляя за собой странный след. Он никогда не ассоциировал себя с этим словом. Добросердечный — это про других. Про тех, кто мог позволить себе быть мягким, кто не был превращён в оружие. Но сейчас, когда Мелиса произнесла это, он почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось — что-то тёплое, почти забытое, что он считал давно мёртвым. Он сжал челюсти, чувствуя, как это слово пытается проникнуть в него, как свет, который пробивается сквозь трещины в стене. Это было больно, но это не та боль, к которой он привык. Это была боль от чего-то, что он давно похоронил. — Возвращение на родину... В голосе Мелисы послышалась особая вибрация, которая заставляла слова проникать глубже, в самые потаённые уголки его сознания. Баки почувствовал, как его грудь сжимается от странного, почти физического ощущения. Возвращение на родину. Для него это слово всегда было пустым — у него не было родины, не было места, куда он мог бы вернуться. Но сейчас, когда Мелиса произнесла это, он вдруг почувствовал что-то, отдалённо напоминающее тоску. Не по месту, а по времени. По тому, каким он был когда-то. Он почувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки, как мышцы напрягаются, готовые к бою. Но отвар, который он выпил, продолжал действовать, обволакивая его сознание мягкой, тёплой пеленой, не давая ему провалиться в привычную ярость. — Один... Он всегда был один. Даже когда рядом были люди, он оставался один — со своей виной, со своими кошмарами, с тем, что они сделали из него. Но сейчас, когда Мелиса произнесла это слово, он почувствовал, как внутри него что-то меняется. Не резко, не болезненно, а медленно, как оттаивание льда, который годами сковывал его сердце. — Грузовой вагон... Мелиса медленно открыла глаза. Её пальцы всё ещё лежали на его голове, и она чувствовала, как его дыхание становится более ровным, более спокойным. — Солдат? — тихо спросила она. На мгновение в комнате повисла тишина. Затем раздался его голос — холодный, ровный: — Я жду приказаний. Мелиса почувствовала, как её сердце на мгновение сжалось, но она не позволила страху взять верх. Она глубоко вдохнула и сказала, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и уверенно: — Солдат, лежи и не двигайся. Не открывай глаза. Попробуй расслабиться. Его тело напряглось, и она почувствовала, как его мышцы сжались под её пальцами. — Не могу. — Почему не можешь? — спросила она мягко, не убирая рук. — Может быть опасно, — ответил он, и в его голосе мелькнула тень той самой боли, которую она видела в нём в первые дни. Мелиса покачала головой, хотя он не мог этого видеть, и продолжала говорить: — Здесь безопасно и нечего опасаться. Ты больше не оружие. Она ощущала, как он старается подчиниться, но его тело оставалось в напряжении. Тогда она провела пальцами по его голове, коснулась висков, скользнула по затылку — едва касаясь, будто боялась спугнуть. Солдат вздрогнул, перехватил дыхание, но не отстранился, позволяя ей оставаться рядом. — Что ты сейчас чувствуешь? — спросила она. Он молчал так долго, что она уже начала думать, что он не ответит. — Не знаю. Я никогда такого не ощущал. — Попробуй описать это, — ласково произнесла Мелиса. — Не торопись. Баки снова замолчал, и она чувствовала, как его мысли блуждают где-то далеко. — Это как... тишина. Но не та, что пугает, совсем другая. Я не чувствую напряжения. Он помолчал, и затем добавил, чуть тише: — Я никогда такого не ощущал. — Это спокойствие, Солдат, — произнесла Мелиса. — И умиротворение. То, что ты никогда не чувствовал, потому что тебя лишили права на это. Но это чувство, всегда было в тебе. Она сделала паузу, давая ему время осознать услышанное, а затем спросила, всё так же ласково: — Какое твоё желание, Солдат? Между ними повисла тишина и Мелиса чувствовала, как он думает над ответом, как его дыхание на мгновение становится прерывистым, словно он пытался произнести слова, которые не были программированы в его сознание. — У меня нет желаний, — ответил он наконец. — Каждый человек о чём-то желает или мечтает, — мягко сказала Мелиса, не настаивая, но и не отступая. — Даже если он думает, что у него ничего нет. Она чувствовала, как он борется с этим вопросом, как его сознание пытается найти ответ, который не был вбит в него чужими руками. — Я хочу прекратить чувствовать эту боль, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась та самая усталость, которую она слышала в нём в первые дни. Мелиса замерла, но не от страха — от осознания того, насколько глубоко проникло то, что с ним сделали. Она спросила, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно: — Какую боль? Он молчал так долго, что она почти подумала, что он не ответит. Но затем он заговорил: — Ток по всему телу. Оно идёт от пальцев, через руки, через грудь, до самого позвоночника. Я чувствую его, даже когда его нет. Я чувствую, как мои зубы сжимаются, когда я вспоминаю это. Как я не могу контролировать себя. К горлу подступила горечь, но Мелиса подавила её. Она перевела дыхание и произнесла: — Ты больше не будешь чувствовать эту боль и никакую больше. Я тебе обещаю. Она не знала, сможет ли сдержать это обещание, но она произнесла его так, будто это было абсолютной истиной. Потому что в этот момент, когда он лежал перед ней, открытый и уязвимый, она понимала, что это именно то, что ему нужно было услышать. И она была готова сделать всё возможное, чтобы это обещание стало правдой. Баки почувствовал, как её голос проникает в него, мягко оседая в тех местах, которые он так долго держал закрытыми. Но вместе с этим теплом пришло и нечто иное — воспоминания, которые она разбудила, начали оживать. Он снова почувствовал холод металла на своей коже, услышал жужжание машин, которое всегда предшествовало процедуре. Он увидел яркий свет, бьющий в глаза, и тени, которые двигались вокруг него, слишком быстрые, чтобы их можно было разглядеть. И он почувствовал боль. Она начиналась в кончиках его пальцев — сначала слабая, почти незаметная, но с каждой секундой она росла, поднималась по рукам, проходила через грудь, разрывая мышцы, и заканчивалась в позвоночнике, оставляя после себя онемение и пустоту. Солдат задержал дыхание, чувствуя, как его тело начинает дрожать. Он пытался оттолкнуть эти воспоминания, но отвар, который он выпил, делал его слишком уязвимым и слишком открытым. Воспоминания приходили одно за другим, и каждое из них приносило с собой новую порцию боли. Он снова видел свои руки — сжимающие подлокотники кресла, его пальцы, которые не слушались его, его тело, которое принадлежало не ему. Он чувствовал, как электричество проходит сквозь него, заставляя его мышцы сокращаться против его воли, как его челюсти сжимаются так сильно, что он чувствует вкус крови во рту, как его голова запрокидывается назад, и он теряет контроль над своим голосом, который вырывается криком. Он слышал этот крик. Он звучал в его ушах, отражаясь от стен его собственного сознания, и он не мог остановить его. И в этом хаосе он услышал голос — холодный, безжалостный, который говорил ему, что он ничто, что он оружие, что у него нет имени, нет прошлого, нет будущего. Голос, который приказывал ему чувствовать только боль и больше ничего. — Хватит... — прошептал он, но его голос был едва слышен. — Пожалуйста... Но воспоминания не отпускали его. Они были слишком сильными. Он чувствовал, как его тело начинает двигаться само по себе, подчиняясь инстинктам, которые были вбиты в него годами. Он не мог контролировать это. Он не мог остановить это. Барнс почувствовал, как что-то внутри него дало трещину. Боль, которую он носил в себе годами, вдруг вырвалась наружу, и он не мог её контролировать. Он не знал, где он находится, кто перед ним. Только то, что он должен защитить себя. Он резко сел, его движения были быстрыми и неконтролируемыми. Прежде чем Мелиса успела что-то понять, он уже был над ней, прижимая её к полу. Его руки держали её запястья по обе стороны от её головы, его тело нависало над ней. Он тяжело дышал, его глаза были дикими. Мелиса испуганно смотрела на него, её сердце бешено колотилось в груди, но она молчала. Она не кричала, не пыталась вырваться. Солдат смотрел на неё, и его взгляд скользил по каждой черте её лица — по изгибу её бровей, по мягкой линии её скул, по тому, как её губы были чуть приоткрыты. Он чувствовал её тепло под своими руками, чувствовал, как её дыхание касается его лица. И в этом хаосе, в этом вихре боли и страха, он увидел её глаза. Под этими карими глазами отражался он сам. Его собственное лицо, искажённое болью и страхом, отражалось в её зрачках, и это зрелище было таким ясным, что он не мог отвести взгляд. Он увидел в них человека, которым он был когда-то. Баки почувствовал, как его дыхание начинает выравниваться, как мышцы, которые ещё мгновение назад были напряжены до предела, начинают расслабляться. Он всё ещё смотрел в её глаза, но в его взгляде больше не было той дикой, слепой ярости. Постепенно он приходил в себя. Он медленно отпустил её запястья, и его руки опустились по обе стороны от её головы, удерживая его вес. Он не отстранялся, не мог заставить себя сделать это. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как Зимний Солдат внутри него отступает, уходит в тень, оставляя его одного. Он чувствовал, как его тело перестаёт быть чужим, как его дыхание становится ровным, как его сердце замедляется, переставая колотиться в груди. — Я... — начал он, но голос его сорвался, и он замолчал, не зная, что сказать. Баки медленно отстранился. Его руки, которые ещё мгновение назад сжимали её запястья, опустились, и он отодвинулся от неё. Он сел на пол, ссутулившись, пряча лицо в ладонях. Грудь ходила ходуном — в нём больше не было того звериного надрыва, который только что разрывал его изнутри. — Прости, — сказал он хрипло, и его голос звучал так, будто он с трудом выдавливал из себя каждое слово. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону — на деревянный пол, на свои руки. Куда угодно, только не на неё. Мелиса медленно села, чувствуя, как её руки дрожат. Она не знала, что сказать. Она хотела коснуться его, сказать, что всё в порядке, что она не боится. Но он не дал ей этой возможности. Баки резко поднялся на ноги. Его движения были быстрыми — он не смотрел на неё, когда повернулся к двери. Он замер на мгновение, стоя к ней спиной. — Баки... — начала она, но он уже вышел за дверь, закрыв её за собой. Деревянная створка щёлкнула, и в комнате повисла тишина. Мелиса осталась сидеть на полу, чувствуя, как её дыхание постепенно возвращается в норму. Она посмотрела на свои руки, которые всё ещё слегка дрожали, и на мгновение прикрыла глаза. Она принимала, что сейчас нужно дать ему время прийти в себя.