Последний дождь

... Тебя воспринимают как образ, существо, созданное для восхищения, но никак не собеседника, никак не равного. Ты - моя куколка. Я только бросаю взгляд на тебя, неслышно приставляя к себе ветхий стул, усаживаюсь и – Боже! – не сдерживаю шумного вздоха. Как хороша!.. Ты так стройна, пожалуй, даже худощава. Но отсутствие мягкой волнистости силуэта не умаляет твоей безумной притягательности в этот долгий душный вечер. Я не спущу с тебя взгляда, нет, я цепями прикован к контражуру призрачного облика. Ты щуришься в закат, острыми углами и усталой спиной медленно клонишься вслед за солнцем. Ты - чуткий до света цветок, недвижимый для суетливых глаз обычных людей. А я - истинный ботаник и ценитель красоты. Будь же мне благодарна за особое к тому внимание. Тебя не портят даже синяки на плече и под глазом. Кажется, они добавляют некоторого шарма, предыстории, загадочности. Ну и что, если их поставил я? Об этом можно и не вспоминать. Будь на моем плече Дьявол, он шептал бы на ухо, что мое восхищение выдумано и на деле лишь зуд, нарастающий к вечеру, что нет никакой любви между нами, что на данный момент вся ты до краев полна играющим контрастами страхом. Пронизывающим каждую клеточку хрупкого коченеющего тела животным ужасом. Что ты сходишь с ума в час затишья перед фатальной для тебя бурей. И ты сделаешь все, чтобы вырваться из западни, и поэтому, бледнея, зябнешь здесь, тревожно смотришь за окно, боясь обжечься ненароком о мой тяжелеющий взгляд. Да, мы по разные стороны баррикад, хоть и выглядим статуями, искрой сплетенными в единую композицию. Я понимаю, что ты в своем мирке и со своими инфантильными женскими мыслишками. Оцепенела, крепко сжав в кулаке обрывок белоснежного сарафана, хмуришься, высматриваешь за окном. И даже не пытаешься отстранить скорбную мордашку от совсем потерявших приличие занавесок. Ты внимательно вглядываешься вдаль, пока их пыльное кружевное полотно вздувается пузырями, липнет к силуэту профиля, волнами обрисовывает темные волосы и обратным потоком вырывается из окна в простор сумерек. Скрипуче рвется с резного карниза так смело, как ты бы себе не позволила. Внутри я ликую над поэтичностью, живописностью кадра! Ты - моя раненая Необида, моя трагичная скульптура. С тобою даже ход времени едва заметен, он едва выдает себя мерным скрипом оконной рамы, повисшей на одной-единственной петле, и шатким положением вазы, стоящей под самым ветром на подоконнике. В нее невесть каким давнишним жарким днем, почти как этот, были вторнуты цветы, ныне ставшие унылыми иссохшими призраками прошлого. Лепестки или почти труха, они не выдерживают сквозняка и разлетаются по щербатому полу, кружатся в странной нервической панике с газетной пылью. Вечер мог бы быть по-семейному милым, мог бы и тебя успокаивать томностью обстановки старой дачи. Вокруг почти нет людей, мы на самой границе леса, бывшего когда-то парком. Он поглощает окрестности метр за метром, вселяя в дерево и камень неясную тревогу разложения, потому домик и был покинут хозяевами, как подпадающий в ореол зловония. Но я прекрасно резонирую с местом, нечистым для остальных, я чувствую, понимаю его желания. Мы – сообщники. Почти. Нас объединяет вектор, но в деталях есть разлад, и я вынужден мириться с ним, как инструмент, подчиненный руке мастера. Тем не менее, я уверен и спокоен: никто не узнает, что все не так, как могло быть. Как тебе и мне – нам, хотелось бы. Вечер запускает в дом морозное покрывало сумерек, и во мне нарастает пульсирующий вой. Как дождь сначала робкими пробрызгами, затем и хлесткими уколами с громом обхаживает тебя, недвижимую у окна, так и меня изнутри буря бьет по самым гландам, комом встает поперек горла, режет из-под ребер и кожи, сопротивляясь все разыгрывающейся непогоде. Мне уже невыносимо сидеть не шевелясь, жарче и горче ноет мое нутро, все отчетливее скрипит дыхание и чаще отстукивает тяжкий ритм сердце. А ты.. твой ужас расцветает под моим замогильно жутким взглядом. Я смотрю на тебя не то вдохновенным юношей, не то как кот на воробья, подкрадываясь, отыгрывая пьесу со страшным финалом. Ты стараешься отвлечься, проигнорировать, мысленно исчезаешь за зубьями стекол, за набегающими тучами, за восходящей луной, напрасно утешаешься самообманом. Дичает ветер, и стоит луне взойти, мертвенная статика обстановки прервется резким движением, раскрошившим в дребезги наш могильный постамент. ... Ты выжал меня без остатка. Переусердствовал с вниманием. Ты - чувственная натура, спорить трудно. Мне нечего больше ощутить и сказать тебе нечего теперь. Я не теряюсь, но напротив, наконец приобретаю холодность мысли и твердость воли. Думаешь, вы с этим местом заодно? Я могу вытеснить собою воздух в комнате, стать тугим сиропом, угарным газом или невесть чем еще, только бы оно задавило дыхание. Ажур занавесок будет вязко пропускать сквозь себя мои плотные флюиды, муравьи ступят по облупленной краске тысячами отяжелевших лапок, бабочки, залетая в комнату, медленно опустят крылья на пыльные половики и никогда больше не поднимутся в золотистый пыльный смрад. Осиное гнездо, ворочащее под крышей живые внутренности, иссохнет в мумию, замерев навсегда. Я сделаю это нежнее, чем ты, моя тонкость обогнет твой глаз и слизистые носа. О, ты едва приметишь неладное, ведь я не изверг. Ты позже осознаешь, что произошло. Не я, а ты в западне. Тебе не вытечь, не испариться из этой комнаты, ты обречен пребывать здесь наедине со мной, пока наш мир не рухнет. Дольше, чем ты думаешь. Дьявол безрезультатно вьется у твоего уха: к утру я не смогла бы остаться живой. Нет, Дьявол не мог представить иначе. Не мог представить и нынешне. Мне слышится не то вой сирены, не то моя собственная внутренняя агония. Тремор старого дома. ... Со странным извращенным восприятием, с чувственным вожделением я обхожу тебя вывернутым наизнанку взглядом и совершенно уверен в том, что ты, по-прежнему хороша, всего лишь спишь. Дьявол сокрушен: наутро ты оказалась еще более далека от меня всем духовным. Теперь ты только физика, пробуждающая во мне собственные глубинные образы и категории, к которым я отношу тебя, газетную, глупую, невесть о чем лепечущую в своих приземленных измышлениях, в своем сладком рассветном сне. — Господи! — Ужасается Дьявол. Я с нежностью примечаю, как играет солнечное утро на твоей юной коже, и не смею допустить сомнений, что она, бледная, действительно розовеет с утра. Я слишком груб, чтобы уловить твою материальную суть, но себя чувствую еще меньше. Я совсем не заметил, как сперло мое дыхание в один момент, еще до рассвета, ведь был слишком увлечен нашей игрой. Я задыхался, но, списав все на волнение, игнорировал. Аффект задушил ясность тела и разума, пока за изнывающими сочленениями мышц, за их жалким саботажем против моей воли, я не почувствовал легкость, незаметно вселившееся в меня всесилие. Теперь я тихо следую вкруг тебя своим взглядом, стараясь не разбудить, я подыгрываю сам себе. — Жаворонок, устыдись жестокости, сон — святое. Что ты! Как вмешаться! Ни шороха, пускай она подольше растянет свое удовльствие, пускай насладится этим утром, впитает в себя тепло, создаст волшебную иллюзию персонально для меня. Я сажусь прямо перед тобой и внимательно разглядываю лицо. На приоткрытых губах запеклась кровь, глаза закатились под веки. Я в восхищении перед твоим ликом, несущим несмываемый след вчерашней ночи. Мне только грустно слегка, что скоро совсем спадет прохлада. Ночь сползает с тебя удавьим извивом, и я не знаю, стоит ли мне начать подозревать неладное. Нет, я всяко отодвигаю от себя эту мысль, я успешно унимаю голос разума, вдыхая сладкие свежие запахи, слыша где-то невдалеке зазывное улюлюкание коршунов, вьющих гнезда в тополях у дома, ловя шорохи листвы и беготню мышиных лапок в подполе. Ваза не выдержала ветра и разлетелась по всему полу, лужи просочились в щели облупленных досок. Моль уже точила старые занавески, слетевшие-таки с карниза. Они зацепились за окно и паутиной повисли до самого пола. В такое утро я непременно чувствую несбывную тоску по текущему мгновению, потому как сердце уже полнится душным предчувствием полуденного зноя. День обещает быть жарким.