Любви все возрасты покорны

Тьма давно окутала старое поместье Романовых, и буря, бушующая за окном, лишь подчёркивала безвременье этого места. Казалось, стены жили своей жизнью: трещали, вздыхали, наблюдали. То был дом, не знающий покоя — впитавший в себя кровь, тайны, ритуалы. Но в ту ночь — он затих, как зверь, что улёгся у ног своего хозяина. В гостиной горел камин, пламя лизало поленья, отбрасывая на стены диковинные тени, словно древние символы, уже позабытые людьми. Полумрак дрожал, как дыхание перед смертью, а тишину нарушал лишь едва слышный шелест страниц. Она сидела в старинном кресле с высокой спинкой, обитым тяжёлой бордовой тканью. Лэйн держала в руках древнюю книгу, которую никто, кроме неё, не смог бы расшифровать. Слова на потемневшем пергаменте были покрыты рунами и шифрами, которых давно не касалась ни одна душа. Девушка шептала их, словно молитвы, теряясь между строк. И в её глазах было что-то болезненно живое — голодное, израненное. Шизофрения ещё тогда шептала ей на ухо, но она не знала имени своей болезни. Она думала, это знание, это сила, это Борис. И вот он вошёл. Медвежья шкура с его плеч осыпалась снегом, запах крови и сырого мяса ворвался в дом вместе с ним. В руках — туша. Свежая, ещё теплая. Подарок для Любы, чтобы та приготовила ужин. Он не стал останавливаться в холле, а шагнул в сторону кухни — и тут увидел её. Лэйн. В кресле. Не замечающая его. Прекрасно-беззащитная. В этом свете её волосы казались почти чёрными, кожа — бледной, как у статуи. И он понял, что она засыпает. Медленно, словно сама себе не признавалась в усталости. Мужчина узнал это по ресницам — они дрожали, будто порхали над сном. По плечам — они расслабились, как у птицы, что перестала бояться. И по дыханию — ровному, как у того, кто доверяет. Борис усмехнулся, но не из веселья. Это было что-то другое — нежность, переплетённая с тоской. Туша животного глухо ударила по столешнице на кухне, и Борис, омыв руки в холодной воде, вернулся к ней.  Он шёл к ней как к алтарю. Медленно. Почти почтительно. И, когда подошёл, осторожно вынул у неё из рук книгу, чьи страницы почти впитались в её пальцы. Прикосновение вызвало у неё едва заметный вздох, но она не проснулась. Романов поднял её на руки — легко, как будто она была не девушкой, а чем-то давно забытым: духом, сном, иллюзией. И тогда запах ударил в голову. Её запах. Пепел, пергамент, чабрец. Как будто её душа сгорела где-то в другом мире, а он носил пепел этой любви в своей крови. Борис зажмурился на миг. Он хотел усмехнуться, хотел отпустить эту странную, болезненную, немыслимую нежность, что раздирала его изнутри — но не смог. Лэйн спала в его объятиях, и он чувствовал: она принадлежит ему, как смерть принадлежит ночи. А он... он больше не был уверен, что хочет стать бессмертным. Ритуал... Он знал, что для него всё было готово. Кровь, книга, место под звёздами, мрак в душе. Всё, кроме одного: теперь он боялся. Не за себя. За неё. Он видел, как она смотрела на него, как будто могла разгадать, что в нём давно уже нет будущего. А если он погибнет — она тоже умрёт. Он чувствовал это всем своим изломанным нутром. Она не выдержит. Борис уложил её в кровать — медленно, словно боялся разбудить собственную вину. Накрыл тёплым шерстяным пледом и её дыхание стало чуть громче, словно она почувствовала холод. Или одиночество. Мужчина сел на стул у кровати и просто смотрел. В комнате было темно, только отсветы камина играли на лице Лэйн, и шёпот его нарушил эту тишину: — Я не заслуживаю тебя... Но я всё равно возьму тебя с собой, даже в ад. И теперь, в белых стенах психиатрической больницы, когда всё это было лишь миражом в её голове, Лэйн сидела в углу своей палаты, раскачиваясь, как маятник, который был готов встретить заблудшего спутника. Она была уверена — он вот-вот войдёт. В шкуре, с бурей за спиной, с мраком в глазах. И каждый раз, когда дверь открывалась и входил санитар, Лэйн кричала: — Уходи! Это не ты! Где он?! Где он?! Никто не знал, кого она ждёт. Но он приходил. Всегда. В темноте. В её снах. В отражениях окон. Борис. Пепел. Чабрец. Кровь. Он — единственная реальность, что у неё осталась. *** Белая палата стала тюрьмой, и Лэйн знала это. Не потому, что ей об этом сказали. А потому что он не мог войти. Потому что стены гасили его шаги, лампы жужжали болью, и каждый день сливался с другим в бессмысленную пелену. Но сегодня — он был здесь. Девушка встала, босая, в одной сорочке, волосы спутаны, глаза горят безумием и надеждой. Он стоял там — у стены, рядом с дверью, листал книгу, как когда-то. Светлые глаза, высокий ворот плаща, резкие черты, и эта его вечная насмешка на губах, в которой было всё: и любовь, и конец, и обещание ада. — Борис?! — вырвалось у неё срывающимся голосом, с такой болью, что даже воздух в палате будто содрогнулся. — Ты... ты пришёл? Он молчал, но глаза — глаза смотрели на неё, говорили: Я здесь, лиса. Забери меня. Спаси меня. Найди путь. — Я знала! — она кинулась к нему, вперёд, к двери, которая была закрыта на замок. — Я знала, что ты вернешься! Ты же обещал… Скрип — дверь открылась. Вошёл санитар. Но это был не он. Девушка замерла. Потом отшатнулась, резко, вжалась в угол, глаза наполнились ужасом: — Нет, нет... Вы его прогоните! Вы не понимаете! Он был здесь! — голос её сорвался на крик, бешеный, визжащий. Санитар двинулся к ней со шприцом. Второй — сзади, шаги в белых мягких тапках не издавали звуков и это еще сильнее пугало девушку, словно напоминая, что «звери всегда ходят бесшумно». — Не трогайте меня! — она забилась, как пойманный зверь, выцарапывая воздух, цепляясь за всё — за койку, за стену, за голос в голове. — Борис! Скажи им! Скажи, что я могу... Я... Её скрутили. Тело выгнулось в последнем истерическом порыве. И тут укол. Холод прошёл по венам, волной, как яд. Мгновение — и всё затихло. Девушка ещё плакала. Тихо, уже лёжа на полу, не чувствуя ни рук, ни ног. — Прости, — прошептала, едва шевеля губами. — Я подвела тебя, Б... я не успела... И слёзы — горячие, горькие, как кровь вновь хлынули наружу. Словно её собственная душа выливалась вместе с ними, в надежде добраться до недр, где прячется настоящий он. Голова медленно склонилась набок, хотя глаза всё ещё искали его. И — он стоял. Всё так же. Всё так же молчал. Всё так же исчезал. Она уснула. Девушка не просто хотела видеть его — она хотела жить в этом сновидении, спрятаться в нём, как в последнем убежище, потому что бодрствование стало пыткой. Она хотела растворится, как растворяется сахар в воде. Она хотела стать жертвой, бросится в морскую пучину, только, если этой пучиной станет он. И вот — она снова там. Огромная библиотека Романовых. Потолки теряются во тьме второго этажа, книжные стеллажи — как стены древнего леса, запах — древесный, пыльный, но живой, с нотами старого табака и палёной бумаги. Это был его запах. Запах уюта и гибели. И в нём хотелось утонуть, как в его взгляде. Хотелось почувствовать холодные руки на своей шее, которые не пугают, а наоборот намекают, что она жива и она с ним. На улице все ещё бушевала буря. И за треснувшим стеклом над Ротковом сгущались тучи, небо было свинцовым, и тьма стелилась по земле, как яд. В такие дни он всегда приходил. Лэйн сидела на широком деревянном подоконнике, босая, закутавшись в чёрный плед. Пальцы обнимали чашку с остатками мятного чая, давно остывшего.  Она ждала. И он пришёл. Борис. Тот самый, каким она его помнила — высокий, мощный, почти хищный. Тёмно-красная рубашка облегала широкие плечи, рукава были закатаны до локтей. На предплечье — плед. В руках — поднос с новым чаем и вареньем. Его движения были плавны, грациозны, как у зверя, привыкшего к своим владениям. Он улыбнулся. Чуть насмешливо, чуть устало. Глаза цвета ледяного моря — спокойные, тяжёлые, умные — заблестели. — Ты ждала меня? — голос глубокий, хрипловатый, как трещина на стекле. Но в нём не было холода. — Всегда, — тихо ответила она. Он качнул головой, не спеша ставя поднос на стол. — Не говори «всегда». — Не говори «всегда», когда не можешь быть в этом уверен, — перебила она его, сдержанно, почти с улыбкой. Но в голос выражал что-то безысходное. Борис усмехнулся, присаживаясь на старинный кожаный диван. Руки сами нашли старую, потрепанную книгу, взяв её в руки, глядя на обложку с едва заметной нежность — История России. Толстый том в потёртой обложке. Пахнущий пылью времени. Девушка спрыгнула с подоконника, и её босые ноги издали почти неразличимый скрип по деревянному полу. Она подошла к нему, аккуратно. Хозяин поместья не поднял глаз, но знал — она рядом. Лэйн устроилась у него почти под боком, как детёныш, укрывающийся от грозы, и спросила: — Что будем читать на этот раз?  — Подумываю познакомить тебя с историей моей страны, — сказал Борис, переворачивая страницу. — Ты и твой отряд всё ещё, мягко говоря, не в восторге от её традиций. — Тебе бы открыть свой читательский кружок, — усмехнулась она, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, явно игнорирую эту мелкую колкость. Он перевёл на неё взгляд, прищурился: — Для кого? Для мёртвых? Мне достаточно тебя, — Пауза. — Тем более, я не собираюсь делиться такими томами ни с кем, кроме тебя. Она чуть улыбнулась, потягивая чай. Напиток горчил — но напоминал о нём. О жизни в замке, о варенье, сваренном накануне грозы. О странной любви, похожей на присягу без срока. — Я бы хотела... — тихо начала она. — Хотела бы жить в том времени. Балы, платья, свечи. Хотела бы встретить тебя там — не в крови и не в бою. Борис посмотрел на неё пристально. — Ты бы не выжила на балу при Романовых. — Почему? — Ты бы отказалась кланяться императрице, нарушила бы этикет, напилась вина, танцевала бы босиком, а потом притащила бы кого-то на чердак читать запрещённые книги. — Ну и что? Может, именно поэтому ты бы влюбился. Он не ответил сразу. Только смотрел. Глаза потемнели, и стали более живыми, более близкими. — Я уже влюбился, лиса. В другое время. И мне этого хватило. Девушка замолчала и он снова опустил взгляд в книгу. Начал рассказывать — голос стал мягче, ровнее, как будто он погрузился заново в свое детство, которое уже было спрятано под толстым слоем пыли: — В нашей семье считалось традицией держать личную библиотеку. Но особое внимание уделяли именно истории — особенно династии Романовых. Их жизнь — череда блистательных подъёмов и кровавых падений. Они пировали в залах, облитых светом, и умирали в подвалах без свечей. Их баллы были великолепны — хрусталь, меха, золото. Мужчины носили ордена, женщины — рубины, а за стенами всегда была смерть. — Ты говоришь об этом, как будто завидуешь. — Нет. Я... узнаю себя в них. — Борис медленно перевернул страницу. — Величие, которое ведёт к падению. Красота, что пахнет гнилью. — Ты — Романов. Твоя кровь впитала это, Борис. Но я... я бы всё равно захотела станцевать с тобой на их балу. Хоть один раз. Хоть перед смертью. Он закрыл книгу, не глядя. — Перед смертью? Вот и нашлась причина — ты слишком романтична для моей эпохи. Девушка засмеялась, тихо, по-настоящему. И на мгновение, короткое и драгоценное, — будто всё было по-настоящему. Лэйн проснулась внезапно. Слёзы уже высохли на щеках, но улыбка вдруг заиграла на губах. Она встала, босая, ощущая, как холодный пол проникает под кожу. Белая простыня лежала рядом — и, повязав её вокруг талии, она превратила её в импровизированную юбку, как это делала в детстве, играя в королеву. Подушка оказалась в её объятиях, как будто это были плечи кавалера. И она начала кружиться. Медленно, плавно, вальсируя — шаг, поворот, скольжение. Плечи чуть приподняты, подбородок гордо приподнят. Она слышала музыку. Тихий, едва уловимый рояль. То был вальс, и её сердце откликнулось, как будто жило в этом ритме. Она снова там. Спальня. Мягкий свет свечей отражается в зеркалах. Занавеси из тяжёлого бархата. На кровати — тёмное покрывало, а воздух наполнен ароматом воска, пыли и зимней свежести. И вот дверь открывается. Он. Борис входит — не тот, каким она его знала в повседневности. Сегодня на нём строгий темно-синий костюм, старинного покроя, с высокими плечами, узкими лацканами и медалями на груди. Волосы гладко зачёсаны назад, золотятся в свете лампы, напоминая скошенную пшеницу перед бурей. Мужчина словно вырвался из страниц истории. В руках — несколько платьев, накидки, перчатки. Он бережно положил их на постель, как будто держал хрупкие реликвии, которые могли рассыпаться от холода Роткова. Лэйн замерла, глядя на него, с восхищением: — Борис?.. — голос дрогнул. Он казался слишком живым, чтобы быть сном. Мужчина не поднял сразу взгляда. Только мягко ответил, касаясь ткани: — Да, Лэйн? — Что это? Что происходит? Борис усмехнулся уголком рта — так, как умел только он. И в голосе появилась ленца, слегка насмешливая: — Исполняю одну из твоих хотелок.тТы говорила, что хотела бы станцевать со мной на балу. Так вот... Бал. Сегодня. Только для нас. Лэйн медленно подошла к кровати, взяла одно из платьев. Насыщенный бордовый бархат, рукава в три четверти, расшитая корсетная вставка и тяжелая юбка с подъюбником. Она провела пальцами по ткани, дыхание участилось. — Это настоящее... — выдохнула она. — Настоящее платье тех времён. — Моя семья собирала их. Люба немного подлатала. Ты не думала, что я подготовлюсь наспех? — он взял корсет, провёл пальцем по лентам. — Ты заслуживаешь всё, что можно было бы подарить… если бы я был другим. — Ты и есть другой, Б. Только в этом и вся суть. Они обменялись взглядами. Что-то промелькнуло — не сказанное, не оформленное, но горящее. Девушка начала переодеваться. Медленно, не отводя от него взгляда. Сняла накидку, позволила ей соскользнуть с тела. Борис, на мгновение застыл, всё ещё сдержанный, но в глазах мелькнул тот самый огонь, от которого она всегда теряла контроль. Он шагнул к ней и, не говоря ни слова, встал за спиной. Пальцы обняли корсет. Девушка стояла, чувствуя, как каждая его рука — это прикосновение сквозь время. Романов зашнуровывал медленно, точно, почти как ритуал. Её спина подрагивала, дыхание сбивалось, когда его пальцы — прохладные, как всегда — скользнули по коже. — Ты дрожишь. — Ты слишком близко. — прошептала девушка. — Ты этого хотела. — Ты этого хочешь. Он чуть склонился к ней, вдохнул её запах — кожура цитруса, мята, и что-то горькое, магическое. Её волосы коснулись его щеки, и он хотел закрыть глаза. Но не закрыл. Он смотрел — и видел. — «Любви все возрасты покорны…»— цитировал он почти шёпотом. — Онегин? — Да. Ты ведь любишь классику. — Он провёл пальцем по её ключице. — Но даже Пушкин не знал, как тяжело держаться на расстоянии, когда всё, что ты хочешь, — быть внутри её дыхания. Она повернулась к нему. Их лица оказались так близко, что от одного вдоха дрожь пошла по коже. Губы почти соприкоснулись. Но не коснулись. Потому что Борис — всегда граница, которую нельзя переступить. — Пойдём. Бал ждёт. И они вышли из комнаты — как двое, потерянные во сне, среди мира, которого давно нет. В библиотеке уже звучала музыка. Неизвестный композитор, забытый временем, играл для них обоих.  — Станцуй со мной, лиса. — Его голос прозвучал, как заклинание. Лэйн вложила ладонь в его руку и позволила повести себя вперёд — под хрустальный свет люстры, в центр библиотеки, где ковры приглушали шаги, а время застыло. Музыка заполнила пространство. Скрипка пела, будто душа разрывалась на ноты. Рояль подхватывал, вёл, как Борис — уверенно, почти грубо, но со странной нежностью, которую он никогда не называл. Они начали медленно. Её юбка волочилась по полу, словно поток крови, платье тяжело опускалось к щиколоткам, и на каждый его шаг она отвечала шёпотом ткани. Он вёл её без усилия, как будто знал каждую её мысль. А она — дышала в такт. Но... — Борис! — Она чуть споткнулась и засмеялась, наступив ему на носок. — Прости! Он ухмыльнулся, не останавливаясь. — Ты всё ещё не умеешь танцевать. — Я не всё умею. Например, не умею не влюбляться в тебя снова и снова. Он не ответил — только крепче сжал её талию. Пальцы его холодные, уверенные, как всегда. Их лбы почти соприкасались. Он не целовал её. Никогда первым. И от этого становилось только хуже. — Ты тяжёлая. — пробормотал он. — Сам такой, угрюмый. — Угрюмый, да. Но с тобой — обречённо весёлый. Девушка  засмеялась снова — звонко, по-настоящему. Смеялась, как ребёнок. Как будто ничего не случилось. Как будто он не мёртв, а она не в изоляции. Как будто это — их бал. Белые стены. Резкий свет. Вокруг — ничего. Лэйн кружится. Простыня — её платье. Подушка — Борис. И она держит её бережно, как его руку. — Ты ужасно ведёшь! — шепчет она подушке. — Я же наступила тебе на ногу, прости. — Лэйн смеётся. Голос льётся, звенит, наполняет палату, — Борис... — говорит она уже шёпотом, прижимая подушку к груди. — Ты бы мог простить меня за то, что я осталась жива? Пауза. — Молчишь. Как всегда. Холодный. Прекрасный. Мой. Девушка кружится ещё. Волосы спутаны. Щёки покраснели от смеха, от жара, от безумия. — «Любви все возрасты покорны...» — помнишь? — снова шепчет, прильнув лбом к подушке. — Ты говорил это в библиотеке. А потом... потом ты исчез. Смех стихает. Губы дрожат. Слёзы выступают вновь — быстро, внезапно. Смех превращается в рыдания. Она сжимает подушку изо всех сил. Шепчет: — Не уходи. Пожалуйста. Только ещё один танец... ещё один... *** С каждым днём её тело становилось всё легче, как будто исчезало вместе с мыслями. Кожа — серее, глаза — пустее. Еда оставалась нетронутой. Она просто сидела, свернувшись на полу, спиной к окну, глядя в одну точку, где когда-то, как ей казалось, он стоял. — Я не хочу больше, — шептала она. — Я не хочу жить без тебя. Никто не знал, как ей отвечать. Санитары менялись. Врачи разводили руками. Таблетки не действовали. Мир медленно уходил, становился далёким, глухим, как сон, от которого некому разбудить. И в один из таких вечеров, когда тарелка с супом остывала на столе, в палате вдруг стало холодно. Воздух задрожал, в углу начала собираться синяя дымка, как мороз на стекле, как пепел чужой магии. Она подняла голову. Он. Борис. В том самом чёрном костюме, в котором был на балу, но теперь он весь — будто не до конца настоящий. Полупрозрачный. Лёгкий, как дыхание сна. — Борис? — голос её треснул. Глаза расширились. Лэйн вскочила, подбежала, раскинула руки, в полном отчаянии, желании, надежде. — Ты пришёл… Ты пришёл за мной! Мужчина протянул руки — так, будто тоже хотел обнять. Они почти соприкоснулись. И — ничего. Только пустота. Лёд. Сквозь него прошли её пальцы. Он — призрак. Лэйн замерла. Шагнула назад. — Ты… ты же живой. Я знаю. Я чувствовала тебя. Я… я могла… Он не двигался. Только смотрел. И голос его был тихим, почти нежным: — Ты обязана жить, Лэйн. — Нет, — она покачала головой. — Нет, ты не понимаешь. Я не хочу. Я устала. Мне… мне просто нужно быть рядом с тобой. — Ты уже рядом. Но если ты умрёшь — я уйду навсегда. Девушка опустилась на колени. — Ты же обещал. Обещал, что мы всегда будем вместе. — Я помню. — Его глаза потемнели. Романов подошёл ближе, сел напротив неё, и на полу между ними появился шахматный стол. Старинный. Из мрамора и чёрного дерева. Фигуры уже стояли на своих местах. — Давай так. Игра. — Что? — Если ты выиграешь — я останусь. Если проиграешь — ты поешь. Она замолчала. Сердце стучало в горле. Взгляд — безумный, отчаянный, треснутый. Но она согласилась. И началась игра. Первые ходы были быстрыми — как удары. Лэйн злилась. Кидая фигуры, отводя пряди волос, смахивая слёзы с щёк. Он же был спокоен, как всегда — читал ходы, читал её, как книгу. Иногда он смотрел не на доску, а на неё. И она вдруг произнесла: — А помнишь, как я на балу разлила вино тебе на рубашку? Он кивнул. — Ты сказала, что это «ритуальное крещение». — А помнишь, как я спряталась в библиотеке, когда не хотела идти на охоту? — Я тогда нашёл тебя в пять утра, спящей на лестнице. Они играли. Ход за ходом. Фигуры падали. Короли двигались медленно. Она смеялась. Смеялась сквозь слёзы. — А помнишь, как я сказала, что не могу тебя любить, потому что ты невозможный? — Я ответил: «Невозможный — но твой». В какой-то момент она задумалась. Рука зависла над ладьёй. Он воспользовался этим. — Шах. Она замерла. — Нет… — Шах и мат. Фигуры застыл в финальном узоре. Поражение. Тишина. Потом: — НЕТ! Она вскочила, ударила по столу ладонью. — Я не проиграла! Слёзы снова потекли. Лэйн толкнула шахматный стол — тяжёлый, он дрогнул, но не перевернулся. Она взялась за голову, заплакала в голос: — Ты лжёшь... ты всё равно уйдёшь. Ты всегда уходишь... Борис встал. Подошёл. Взял в руки ложку. Поднёс к её губам. — Ты обещала. Девушка сжала губы. Тряслась. Мужчина опустился на одно колено. Говорил тихо: — Лэйн. Я не хочу, чтобы ты умирала. Если ты хоть раз любила меня — поешь. Только немного. Только ложку. Слёзы стекали по её щекам. Руки дрожали. Но она кивнула. Открыла рот. Одна ложка. Потом вторая. Как будто он снова держал её на краю. *** За стеклом в дверь стоял Дмитрий. Он не заходил. Только смотрел. На неё — растрёпанную, обессиленную, сидящую на полу у стола, с пустым взглядом и подрагивающими пальцами. На пустую тарелку — впервые за несколько дней. Он медленно выдохнул. — Она с кем-то говорит, — прошептала сиделка. Дмитрий кивнул. — Да. — С кем? — С призраком. С последним, кого она любила. *** Дмитрий сидел в кабинете заведующей. Часы тикали. Бумаги шуршали, кто-то на заднем плане закрывал шкафы. А он просто сидел. Руки сцеплены в замок. Пальцы побелели от напряжения. — У неё глубокая шизофрения, — говорила врач. — Прогрессия стремительная. Последние обследования показали разрушение когнитивных функций. Она не различает время, не чувствует боли, не в состоянии отличить реальность от галлюцинаций. Она отказывается от еды, от воды, от общения, — добавила медсестра. — Только разговаривает с ним. Со своим… покойным. Дмитрий молчал. Он знал, с кем она говорит. Слышал, как шепчет его имя, как смеётся, будто он рядом. Как в одной из палат в одиночестве танцует с подушкой, обнимает пустоту, просит его «не уходить». Генерал слышал это. Он видел. — Мы... Мы вынуждены предложить вам решение, — голос у женщины дрожал. — Оно не официальное, неформальное, но... так поступают с особо тяжёлыми случаями. — Речь о эвтаназии, — прямо сказал мужчина в белом халате. — Мягкой, безболезненной. У нас переполнено отделение. Есть дети. Подростки. Люди, которых можно спасти. А её — нет. Молчание повисло, как свинцовая плита. Дмитрий не смотрел ни на одного из них. Только перед собой. — Она... она же была живой, — прошептал он. — Смешная. Яркая. Сильная. Она дразнила Яна, злилась на Лестера, спорила со мной. — А теперь — только с ним, — сказала врач мягко. — Только с Борисом Романовым. Она выбрала этот мир. И мы не можем её вытащить. Ллойд встал. Подошёл к окну. Дождь. Серые капли катились по стеклу, как по щекам. Он сжал кулаки. — Вы хотите, чтобы я это разрешил? — Мы не имеем права без вашего согласия. Она вписала вас как единственного, кому доверяет. Всё — по закону. Мужчина закрыл глаза. Перед ним — её лицо. То, каким оно было тогда. Улыбка. Глаза, в которых было всё: злость, нежность, жизнь. А теперь — стеклянные зрачки. Разговоры с пустотой. Одержимость мёртвым. Дмитрий сделал вдох. Потом ещё один. Каждое слово давалось, как выстрел. — Сделайте это. Пауза. — Сделайте это… аккуратно. Чтобы она… не страдала. Чтобы он… встретил её. И в этом предложении было всё. Боль. Признание. И последняя любовь. Он вошёл в её палату в тот же вечер. Тихо. Лэйн сидела на полу, обняв колени, качаясь взад-вперёд. — Борис, — шептала она. — Ещё одну партию. Только ещё одну. Если я выиграю… ты останешься. Дмитрий присел рядом. Не дотронулся. Только смотрел. — Лэйн, — тихо сказал он. — Скоро ты будешь с ним. Она обернулась. И в её взгляде была благодарность. — Я знала, что ты поймёшь, — улыбнулась она. Он кивнул. И ушёл. *** Эпилог. Оттуда. Я ждал её. Не на небесах — там нам не место. Не в аду — он для тех, кто просил прощения. Мы же просили только друг друга. Я стоял у ворот старого имения. Всё было, как она помнила: выжженное небо, чёрные ели, горький дым в воздухе. Ветер раздувал занавеси, пустой дом дышал сквозняками. Я чувствовал её приближение — как чувствуют звери бурю. Как чувствовал боль, когда она кричала в палате, вцеплялась в стены, умоляла «не уходи». Я был рядом. Не мог иначе. Не умел. Даже мёртвым. Когда она появилась — босая, в тонкой рубашке, с растрёпанными волосами — я не шагнул навстречу. Я ждал. Потому что она всегда делала первый шаг. Даже в жизни. Даже в аду. — Ты правда здесь? — прошептала она. Я кивнул. — Я обещал, что не уйду. Она бросилась ко мне. И на этот раз — я стал реальным. Её пальцы прошли по моей груди, по щеке, по губам. И больше не было дыма. Не было стен. Была только она. — Удивительно, — сказал я тихо, — даже смерть не сделала тебя тише. Она засмеялась сквозь слёзы. — А ты всё такой же — красивый, холодный, и, чёрт возьми, неотразимый. Я усмехнулся. — Думал, ты скажешь мертвый. — Ну, теперь — не для меня. Я провёл пальцами по её щеке. Вдохнул её запах — снова тот же: пергамент, пепел и чабрец. — Ты знала, что всё закончится вот так? Лэйн кивнула. — Я не могла жить без тебя. Я пыталась. А потом решила: если любовь может быть безумной, то пусть и смерть будет. Мы стояли на ступенях старого дома. Над нами вороны каркали в небе, где никогда не светит солнце. Я взял её за руку. Она не дрожала. — Пошли, — сказал я. — Бал начнётся с минуты на минуту. Я достал для тебя новое платье. — Белое? — Красное. Как твои глаза, когда ты плачешь по мне. Она улыбнулась. — Ты всё такой же сволочной романтик, Романов. Я поднёс её пальцы к губам. — И твой до конца времён.