Часть 32: «Я помню, как не помню»

От лица Юнги Я просыпаюсь раньше обычного. Никакого будильника, просто — пустота. Мозг, как заезженная плёнка, гоняет одно и то же: лицо Т/И. Расширенные зрачки, дрожащие губы, недоверие, боль. То, как она не может даже смотреть в мою сторону. Я слышу её по утрам — на кухне с Чонгуком, иногда с Хосоком. Они смеются. Не так, как раньше, — смех с надрывом, будто каждый из них знает: я всё слышу. И всё равно смеются. Впервые в жизни я не знаю, как себя оправдать. Я не помню ту ночь. Всё как в тумане: фотовспышки, выпивка, очередная вечеринка после интервью, какие-то незнакомые голоса. А потом — провал. Но самое страшное даже не это. А то, как она на меня смотрела. Я спускаюсь вниз. В этом доме даже ступени теперь отзываются эхом в груди. Она на диване, в пледе, Хосок держит её за руку, говорит что-то тихое. Я не слышу слов — слышу только, как внутри всё рушится снова. Чонгук замечает меня первым. Поднимается, встаёт между мной и диваном, как будто я угрожаю. — Может, тебе лучше уйти? — спокойно, но в голосе — сталь. — Нам сейчас не до разговоров. — Я не… я просто… — Ты просто ничего не помнишь, — вмешивается Намджун, выходя из кухни. Он сжимает чашку, как будто боится раздавить её. — И этого, к сожалению, достаточно. Т/И не смотрит. Ни разу. Не поднимает глаз. Это и есть приговор. — Она верит, — говорит Хосок в тот вечер, когда я наконец решился заговорить. — Верит, что ты её предал. И знаешь, Юнги… это не твои оправдания, а её слёзы сейчас важнее. — Я не… — Мы знаем, — мягко, но твёрдо. — Но мы выбрали её. Ночь. Тишина, нарушаемая лишь моим дыханием. Я сижу в студии, открыв старые треки. Пустая попытка отвлечься. Пальцы дрожат. Я вспоминаю, как она впервые зачитала свой рэп, как гордо держалась перед микрофоном. Как смотрела на меня в кабине, с этим... проклятым доверием в глазах. И я не знаю, когда начал плакать. Только слышу, как капли падают на клавиши. — Я не мог этого сделать, — говорю в пустоту. — Но и доказать не могу. — Тогда борись, — раздаётся голос за спиной. Намджун. Он стоит в тени, руки скрещены. — Или оставь её в покое. Она уже борется каждый день — с тем, что любит тебя, и с тем, что ты, возможно, её предал. Он уходит, не дождавшись ответа. А я сижу и думаю: как вернуть то, чего, возможно, уже не существует? Я слышу, как щёлкает дверь её комнаты. Голос Чонгука звучит негромко, успокаивающе, а потом — тишина. Он ушёл. Она осталась одна. И если я не попробую сейчас, то, наверное, уже никогда. Я подхожу к её двери, но не стучу. Просто стою. Как дурак. Как предатель. — Это я… — тихо. Почти шёпотом. — Можно? Молчание. — Я… Я не жду, что ты простишь. Мне просто… нужно сказать. Хоть что-то. Секунда. Две. Затем: — Входи. Я захожу. Она сидит на кровати, закутавшись в мягкий серый свитер. Без макияжа, с усталыми глазами, но даже сейчас — самая красивая, кого я видел. И самая далёкая. — Я не помню, — сразу говорю. — Ничего. Только бар, вспышки, потом... провал. Я не оправдываюсь. Просто — это всё, что есть. — А мне с этим жить, да? — голос не громкий, но каждая буква — как лезвие. — С этим “ничего не помню”. С ощущением, что я — очередная глупая девочка, в которую поиграли. А потом сказали: «ой, извини, память подвела». — Нет! — я подхожу ближе, но она отступает. И это отступление — хуже пощёчины. — Ты не игрушка. Ты... всё. Ты — моё всё. Она смеётся. Глухо, будто захлебнулась в собственном горле. — Моё всё? А как ты это показал? В койке с кем-то, кого даже вспомнить не можешь? — Я не делал этого! Я… — задыхаюсь. — Я бы почувствовал. Я бы знал! Это не я! Кто-то… кто-то это подстроил, это всё слишком… — Удобно? — она поднимает взгляд. Глаза блестят. — Это слишком удобно. Так всегда говорят, когда им не хватает смелости признаться. Мне плевать, Юнги, был ты с ней или нет. Я живу теперь с тем, что не могу тебе доверять. И это — хуже измены. Я сажусь на пол. Просто рядом. Чтобы не быть выше, чтобы не казаться угрозой. Просто… чтобы быть. — Я не прошу верить. Просто… дай мне шанс доказать, что ты ошибаешься. Не тогда, когда будет легче, а сейчас. Когда больно. Когда ты ненавидишь меня. Даже сейчас. Она смотрит на меня. Долго. Словно ищет что-то. А потом говорит: — Уходи, Юнги. И я ухожу. Но теперь — я знаю, за что должен бороться. Я проснулся от звука. Окно дрожало от криков — фанаты. Не те, что махали баннерами с моим именем. Не те, что бросали в небо свет палочек, когда я выходил на сцену. Эти кричали её имя. И за неё. — «Т/И, мы с тобой!» — «Юнги — предатель!» — «Она заслуживает лучшего!» Я сидел в темноте, не в силах включить свет. Телефон лежал на тумбочке. Экран вспыхивал каждую минуту — уведомления, упоминания, хештеги. Я не читал. Я уже знал. Меня отменили. И самое страшное — они были правы. Я не смог защитить её. Я позволил себе рухнуть. Дверь открылась резко. Хосок вошёл без стука. — Ты видел? — Он кидает мне в руки планшет. На экране фото. Скрин. Кусок видео. И надпись: «Фанаты поддерживают Т/И. BTS — тоже». А ниже — видео с Намджуном на прямом эфире. «Я не буду молчать. Моя сестра не заслуживает того, что с ней произошло. И если кто-то думает, что может просто сказать “не помню” и сойти сухим… Нет. Не в этой семье». Я не знал, как дышать. Как слышать это. Как выдержать. — Они... все так думают? — шепчу. — Что я... сделал это? Хосок смотрит в сторону. Молчит. А потом тихо: — Мы не знаем, Юнги. Но, честно? Ты сам не знаешь. А она... она сломана. И ей сейчас не до оправданий. Ей больно. Он выходит. И я остаюсь один. Позже я слышу, как Тэхён смеётся с Т/И где-то на кухне. Потом голос Чонгука: «Я сам с ним не говорю. Он был тебе кем-то важным, но теперь — ты у нас». Я хватаюсь за волосы. Лоб упирается в колени. Хочется закричать. Фанаты вывели хештег: #ProtectTI, #MinTITimeOver, #JusticeForTI. Моё имя не упоминается. А если и упоминается — с презрением. Я разрушил всё. И даже не знаю, как. Не знаю, как доказать, что не сделал этого. Или… что я хотя бы пытался не быть таким чудовищем.