Часть 1

      — И зачем тебе этот рояль? — Леви стоит посреди гостиной их загородного дома и смотрит на массивную громаду с ножками из красного дерева с неприкрытым скептицизмом.       — А тебе не казалось, что здесь чего-то не хватало всё это время? — Ханджи деловито откидывает чехол с крышки, пыль взлетает лёгким облаком и мгновенно щекочет нос Аккермана. — Чего-то, что занимало бы много места, издавало громкие звуки и вызывало у тебя нервный тик. Как я, только с крышкой, — проводит ноготком по местами облупившемуся и потрескавшемуся лаку.       Леви молчит. Его нос едва заметно подёргивается — он уже отметил след от её пальца и тонкий слой пыли по всему корпусу.       — Великолепно, — бросает он сухо. — У нас теперь есть алтарь для поклонения богам грязи. Ты же даже не умеешь играть! — укоризненно качает головой.       — Это абсолютно неважно! — она подтягивает рукой стул, усаживается и тянется к крышке рояля. — А вообще, это инструмент с историей, — она поправляет очки изящным движением, голос становится ниже и вкрадчивее — Зое подражает интонацией антикварам с бримфилдского рынка. — Этот рояль видел любовь, войну и французский модерн!       — Надеюсь, не одновременно, — бормочет Аккерман и начинает осматривать новый пылесборник. — Как ты его сюда довезла?       — Владелец лавки сам предложил трансфер. Бесплатно! Представляешь? — в её взгляде загорается неподдельная радость и лёгкость, а руки тянутся к крышке, покрывающей клавиши.       — Какое щедрое предложение с его стороны, — Леви даже не старается маскировать сарказм в голосе. — Никакой игры на рояле, пока он не будет чистым, — он мягким движением останавливает ладони Зое, которые так и тянутся к новому приобретению.       — А если мне необходимо срочно провести эксперимент над этим роялем? — она хитро смотрит на стоящего рядом Аккермана.       — Начни с тряпки.       — Эй! — она щипает его за бедро и разочарованно выдыхает. Знает — за все годы их отношений и брака Леви никогда не уступал в вопросах, связанных с чистотой.       Ханджи тяжело вздыхает, театрально отодвигает стул и, скрутив волосы в небрежный пучок, плетётся за мужем в кладовую.       — Это всё похоже на унижение свободного творческого полёта, — ворчит она, открывая крышку рояля и бросая на него безнадёжный взгляд. — Исторические артефакты должны сохранять патину времени, а не быть отчищены до блеска и скрипа.       — Этот артефакт оставляет следы на пальцах. Ты хочешь завести в нём культуру плесени?       — Конечно, если она начнёт играть Эйнауди, — бурчит Зое, протирая крышку и кидая на Леви косые взгляды: он как всегда сосредоточен, движения его во время уборки резкие и быстрые.       Они молча трут рояль со всех сторон: Ханджи с видом трагической героини, Леви так, будто планирует провести хирургическую операцию, не меньше. Запах старого лака, пыли и влаги смешивается в гостиной.       — А теперь можно? — спрашивает Зое, когда всё блестит, как новенькое. Она уже сидит на стуле, покачиваясь взад-вперёд. — Я уже морально готова начать свою музыкальную карьеру.       — Только если сыграешь что-нибудь приличное, — уголки губ Аккермана ползут вверх, когда он наблюдает за счастливой Ханджи — определённо, она безумно притягательна когда изучает что-то новое.       Она щёлкает костяшками пальцев, чинно расправляет плечи и выдаёт с убийственной торжественностью первые ноты собачьего вальса. Криво, с запинками, с натужным пафосом и вдохновлённым выражением лица. А ещё, даже отойдя от Зое на добрые пару метров, Леви слышит, что рояль безбожно расстроен.       — Сейчас, кажется, дух Бетховена оживится и попросит пощады, — он приносит ещё один стул и усаживается возле Ханджи.       — По крайней мере, оно работает, — она улыбается во все тридцать два и начинает хаотично нажимать на чёрные клавиши, параллельно раскачиваясь на стуле. Как бы Аккерман не морщился — взгляд отвести не может.       — Перестань, — хрипло говорит он.       — Почему? — она не оборачивается, продолжает нажимать, будто играет по нервам. — Это же музыкальный порыв.       — Преступление против слуха, — Леви кладёт руку рядом с её ладонью и, полагаясь на мышечную память, начинает выводить аккорды.       — Ты никогда не говорил о том, что умеешь играть на клавишных, — Зое смотрит на него с удивлением и примесью ещё чего-то отнюдь не платонического.       — Мне не нравилось этому учиться, — он пожимает плечами и ловит заинтересованный взгляд. — Да и в жизни это бесполезный навык.       — Но ты до сих пор помнишь и можешь научить меня. Значит, польза есть, — она тянется ближе под предлогом рассмотреть куда именно он нажимает, но вместо этого целует его в уголок рта неожиданно, с напором, с толикой восторженного нетерпения.       Поцелуй короткий, почти дерзкий, Зое отстраняется, но остаётся близко настолько, чтобы это было невозможно игнорировать.       — Считай, это был первый урок, — говорит Леви слегка севшим голосом, переводя взгляд на неё.       Ханджи встаёт, опускает крышку рояля на чёрно-белые клавиши и усаживается на едва поскрипывающее под её весом дерево. Закидывает ногу на ногу, тонкий летящий материал юбки нещадно ползёт вверх, оголяя колени. Смотрит на Аккермана сверху вниз, улыбается хитро, за стёклами очков начинает загораться до боли знакомый Леви огонь.       — Ну что, учитель, — пальцы её опираются о край лакированной поверхности, а взгляд цепляется за его лицо. — Я внимательная ученица. Готова ко второму уроку.       Леви не двигается. Сидит на краю стула, словно намеренно выжидает — не потому что сомневается, а потому что знает — Зое определённо нравится эта игра.       — Тогда сядь ровно, — медленно говорит он, взгляд серых глаз скользит от её колен к глазам. — И не перебивай.       Ханджи хмыкает, слегка подаётся вперёд.       — Обещать не могу, — отвечает она, — но попробую.       Леви встаёт со стула, и между ними остаётся лишь шаг. Его взгляд не отрывается от Зое, которая определённо упивается происходящим.       — Второй урок, — говорит он низко, — требует дисциплины.       — А я думала, творчества, — она прикусывает нижнюю губу, но не отводит глаз.       Его ладонь ложится на её колено. Кожа под его пальцами мгновенно покрывается мурашками, а юбка съезжает ещё выше, обнажая загорелую кожу бедра.       — Ты ведь хотела научиться, — Леви наклоняется ближе, и его дыхание смешивается с её. — Так что слушайся.       Зое не успевает ответить — его губы накрывают её, жаркие, требовательные. Поцелуй глубже, чем первый — он прикусывает её нижнюю губу — не больно, но достаточно, чтобы кожа слегка натянулась под его зубами, и это мгновенно отзывается горячей волной где-то внизу живота. Ханджи непроизвольно приоткрывает рот, и он тут же пользуется этим — его язык скользит внутрь, влажный, горячий, настойчивый. Он вкусный — слегка терпкий от чая, с едва уловимым оттенком сладкого яблочного пирога, что они испекли вчера вечером. Её собственный язык встречает его, скользит, переплетается, упивается им до потемнения в глазах.       Пальцы Леви впиваются ей в бедро ощутимо — ногти слегка царапают кожу, контраст нежности поцелуя и боль от его хватки, заставляет её простонать прямо ему в рот. Звук получается сдавленным, глухим, но он его слышит, чувствует — губы Аккермана на секунду искривляются в ухмылке, прежде чем он снова углубляет поцелуй.       Леви отрывается от её губ, оставляя их влажными, слегка припухшими. Его дыхание горячее и прерывистое, когда он скользит губами вдоль линии её челюсти к чувствительной мочке уха.       Ханджи распаляется всё сильнее — длинные пальцы тянутся к пуговицам его рубашки, расстёгивает их одну за другой нарочито медленно, позволяя себе насладиться тем, как напрягаются и перекатываются мышцы под её прикосновениями.       Аккерман не останавливает её, но его собственные руки не бездействуют — ладони смело скользят всё выше и выше, приподнимая лёгкую ткань жёлтой юбки, пальцы впиваются с садистским удовольствием во внутреннюю сторону бёдер, заставляя Зое слегка раздвинуть ноги и рвано всхлипнуть. Рояль реагирует на это мгновенно — раздаётся какофония звуков.       — Ты сама его притащила, — хрипло напоминает Аккерман, губы скользят по её шее, оставляя влажные следы.       — Это было частью плана, — она задыхается, когда его зубы слегка задевают ключицу.       — Тогда не жалуйся, что всё идёт согласно этому плану, — он прижимает её плотнее к полированной поверхности рояля, и дерево под ней жалобно поскрипывает.       Ханджи пользуется моментом и обвивает его талию ногами, притягивает ещё ближе, вызывая новый такт диссонирующих аккордов. Леви едва не теряет опору, его корпус нависает над ней, и дыхание срывается на горячем выдохе у самого её лица. Она тянется пересохшими губами к нему — горячее дыхание обжигает подбородок, челюсть, пульсирующую вену на шее Аккермана. Зубы Зое впиваются в солоноватую кожу у ключицы, сначала осторожно, затем сильнее, пока его пальцы не впиваются в её бёдра снова. Он дышит прерывисто, грудная клетка резко расширяется под её ладонью, сердцебиение учащается, отдаваясь в её собственной груди. Зое резко отстраняется, лишь чтобы прижаться щекой к его уху. Её дыхание сбивается, касается кожи горячо — так, будто бы она хочет оставить ожог.       — Готов признать, — голос срывается на дрожащий шёпот, — что покупка всё-таки себя оправдала? — она проводит подушечками пальцев линию от тяжело вздымающейся грудной клетки до пресса, опускаясь всё ниже.       Пальцы скользят вдоль ремня медленно, словно проверяя, где заканчивается его терпение и контроль. Леви замирает, но не отстраняется: только дыхание становится резче, и мышцы под её ладонью вздрагивают подобно натянутой тетиве.       Её ладонь опускается ещё ниже — проводит по натянутой от возбуждения ткани брюк, ощущает жар плоти, которая откликается на каждое её прикосновение. Она растёгивает ремень, звук металла раздаётся по всему холлу. Его бёдра вздрагивают, пальцы на её теле сжимаются сильнее, едва не оставляя синяки.       Зое выгибается вперёд, касаясь губами его скулы. Шепчет уже прямо в уголок тонких губ:       — Или ты всё же хочешь вернуть его в лавку?       Аккерман не отвечает — руки спешно тянут её свободную рубашку вверх — он даже не тратит время на пуговицы. Привык, что Ханджи никогда не застёгивает верхние три. Ткань легко соскальзывает с плеч, цепляется за локти, оставляя её руки за спиной полусвязанными и прижатыми к лакированной поверхности рояля. Его взгляд на мгновение замирает, скользит по обнажённой коже, по линии ключиц, по груди, чуть вздымающейся от сбивчивого дыхания Зое.       Он тянет руку вперёд, подушечками пальцев прикасаясь к тёплой коже и затвердевшим соскам. Изо рта Ханджи вырывается сдавленный стон, когда Леви сжимает соски между средним и указательным сильнее, параллельно проходясь губами по линии ключиц. Его дыхание тяжёлое, влажное, касается кожи чуть раньше, чем губы, от этого Зое едва не дёргается, сдерживается только за счёт того, что руки всё ещё стянуты рубашкой за спиной. Аккерман жадно припадает губами к её груди — его язык скользит по коже, обводит соски поочерёдно кругами, цепляет их зубами, вызывая у Зое мгновенную реакцию — она выгибается навстречу, почти теряя опору, рояль раздаётся жалобным скрипом.       Вторая рука Леви тем временем скользит по её талии, сминает почти невесомую жёлтую ткань юбки в кулак, приподнимая её к талии. Так, чтобы было удобно подцепить пальцами край белья. Он тянет его намеренно медленно, словно испытывая терпение супруги — хотя, он знает её тело слишком хорошо. Знает, как она любит, когда он сначала доводит её почти до дрожи и вульгарных просьб, а потом резко усиливает натиск и берёт её до остервенения грубо. Ткань поддаётся легко, Аккерман отбрасывает её в сторону не отрывая губ от груди.       Пальцы свободной руки ложатся на внутреннюю сторону её бедра, прикасаются к чувствительной шелковистой поверхности, ползут всё выше. Она вся горит, дрожит, её тело уже предательски влажное, и Леви чувствует как кожу между её ног буквально обжигает от возбуждения, а при каждом его движении раздаётся тихий, непристойно влажный звук.       — Ты вся мокрая… — он отрывается от груди, цедит сквозь зубы, губы искривлены в ухмылке, когда один палец наконец проводит по её складкам, собирая влагу. — Будто уже час ждёшь этого.       — Чёрт возьми, да! — она резко дёргает бёдрами, пытаясь поймать его пальцы, но он убирает руку, заставляя её застонать от разочарования. — Ты… если не вставишь их сейчас же, я…       Ханджи не успевает договорить — Аккерман действует мгновенно. Два пальца входят в неё сразу, глубоко, без предупреждения, и Зое вскидывает голову, крик смешивается со скрипом рояля.       — Вот так лучше? — его голос звучит притворно-невозмутимо, но она чувствует, как его дыхание сбивается, когда он начинает двигать пальцами.       Он не даёт ей передышки — ладонь прижимается к низу живота, создавая нужное давление, а пальцы двигаются в чётком, жёстком ритме. Вперёд-назад, с лёгким изгибом, чтобы каждый раз задевать скопление нервных окончаний внутри.       — Да… да, вот так… — Ханджи прикусывает нижнюю губу, растворяется в сладостных ощущениях.       Леви вдруг замедляется, вынимает пальцы почти полностью, оставляя Зое балансировать где-то на грани.       — Аккерман, я серьёзно, если ты сейчас…       Он снова входит до конца, и её угроза теряется в стоне.       Он повторяет это снова и снова — то почти вынимает пальцы, то вгоняет обратно, пока её дыхание не становится прерывистым, а тело не начинает трястись от напряжения. И вот, когда она уже на грани, её бёдра дёргаются в такт его движениям, Леви внезапно останавливается и отстраняется. Ханджи чуть не рычит от ярости, но замечает, как его руки тянутся к заднему карману брюк, а затем он избавляется от них и белья. Он достаёт квадратную упаковку, разрывает её зубами, и она завороженно наблюдает, как его пальцы раскатывают прозрачный латекс по всей длине члена — медленно, методично, заставляя её выжидающе сглотнуть.       Член упирается в её плоть, и без лишних церемоний он входит одним мощным толчком. Ханджи вскрикивает, её спина выгибается, а ноги обвиваются вокруг его талии, пятки впиваются в поясницу, заставляя его войти ещё глубже. Рояль отвечает на это громким скрипом и глухим стуком — крышка явно не рассчитана на такие нагрузки.       Леви не даёт ей опомниться — начинает двигаться сразу, глубоко, каждый толчок заставляет её вздрагивать. Его руки впиваются в её бёдра, придерживают, оставляют красные следы на коже. Звук их тел, смешивающийся со скрипами старого инструмента, наполняет их дом.       — Нравится? — он хрипло спрашивает, меняя угол, его таз бьётся о её бёдра с грубым, мокрым звуком. Её ответом становится только прерывистый стон.       Темп ускоряется. Каждая фрикция сопровождается новым протестующим звуком от рояля. Ханджи уже даже не пытается сдерживать стоны — они вырываются громче, отчётливее, сливаясь в единую мелодию с другими звуками.       Аккерман чувствует, как её мышцы начинают судорожно пульсировать вокруг него, и это сводит его с ума. Одной рукой он приподнимает её бедро выше, меняя угол, чтобы каждый толчок задевал самые чувствительные точки внутри. Другой рукой его пальцы находят её перевозбуждённый клитор — подушечка большого пальца проводит быстрые, точные круги, чередуя давление от лёгких касаний до почти болезненного трения.       Её тело начинает содрогаться, сначала мелкой дрожью в ногах, затем волнами, идущими от живота к груди. Леви чувствует, как её внутренности начинают ритмично сжиматься вокруг него, горячие и влажные, будто намереваясь выжать из него каждую каплю.       Глаза Зое закатываются, губы приоткрываются в беззвучном крике, когда оргазм накрывает её заставляя всё тело выгнуться дугой. Аккерман не останавливается — его пальцы продолжают стимулировать клитор, продлевая её наслаждение, пока она не высвобождается из рубашки и не начинает слабо отталкивать его руку, сверхчувствительная после кульминации.       Только тогда он позволяет себе окончательно потерять контроль. Движения Леви становятся хаотичными, глубокими, вздохи рваными, последние несколько резких толчков и он замирает, вгоняя себя в неё до предела, его тело напрягается в оргазменной судороге.       Они застывают так на мгновение. Оба дрожат, оба пытаются отдышаться.       — Рояль выжил, — сипло произносит Ханджи, всё ещё лёжа распластанной на крышке, с еле держащимися очками на кончике носа и растрёпанными волосами.       — Пока что, — сухо отвечает Леви, — но следующий урок проведём на чём-нибудь менее антикварном.