снимок.

— Ханджи, — делаю многозначительную паузу, хмуро осматривая выставленные ею вещи, — это зачем? — А это, Леви, за тем, — весело отвечает она, поправляя странную коробку с круглым стеклом — объективом, — что я хочу изучить технику Марлии. У них весьма интересные технологии, и.. — Ханджи, я понял, — останавливаю её речь рукой, зная, что если позволю продолжить говорить, то потом не заткну вовсе. — Скажи лучше: что мне делать-то нужно? — Стоять, Леви, тебе нужно просто стоять на месте и не шевелиться.  Она поправляет механизм, что-то подкручивает, нажимает куда-то, задумчиво смотря, и, оставив эту коробку на металлических палках, подходит ближе ко мне. Чертовка. Умная и хитрая чертовка, приспосабливающаяся ко всему и в этом всём ищущая собственную выгоду. И сейчас она приближается и прижимается со спины в полуобъятии. Её теплые пальцы, полностью покрытые мозолями, — я помню каждую из них — обхватывают моё предплечье, слабо сжимая. Она может сильнее, — кому, как не мне, знать, — но не желает причинять боли. И я ценю это. Ценю её любовь к миру, её добросердечность и её чувство справедливости. Ценю её. — Леви, — она подпихивает меня, выделяя важность своих слов, — не будь таким хмурым. — Я даже не хмурюсь. — Тогда постарайся улыбнуться, потому что я хочу сохранить твою улыбку хотя бы здесь. В её голосе слышится улыбка, и для подтверждения этого мне не нужно даже поднимать голову и смотреть. Я просто знаю это. Знаю Ханджи. И оттого стараюсь расслабиться, отдаваясь потоку её сумасшествия. И он подхватывает меня её нежными руками, направляя, как именно нужно встать и куда посмотреть.  Она говорит замереть, и я замираю, ожидая, когда поступит иная просьба. Поступает та сразу, как из объектива вылетает небольшая прямоугольная бумажка.  — Всё, ты, считай, свободен, — весело проговаривает Ханджи, подхватывая вылетевшую макулатуру, и отходит от меня, жестами подзывая остальных. Я хочу посмотреть, что вышло, что она так сильно желала сделать и изучить, но лишь быстро удаляюсь, уступая место молодым.  Сейчас я понимаю. Понимаю, что она делала и зачем. Понимаю, и от этого в сердце так болезненно щемит. Я смотрю на сделанную тогда фотографию, на её счастливое и улыбающееся лицо, и не могу проронить ни слезинки. Я скучаю по ней. Но скучаю не только я. Эта война, начатая не нами, унесла слишком много жизней.  В оставленном ею конверте лежит всего три фотографии. Всего три бумажки, слитком золота отягощающих мою руку.  Три снимка.  Первый — счастливая и обнимающая меня рукой Ханджи. Второй — спокойная Микаса и усталый, улыбающийся Эрен, ещё не успевший лишиться блеска в глазах.  Третий — тесно стоящие по обеих сторон от Саши Жан и Конни.  И, думаю, мне нужно отдать эти снимки тем, кому они нужны больше.  Но эта солнечная Чертовка, греющая своей улыбкой душу, останется со мной.