Чёрное Озеро.

«Если в каждой тени кто-то живёт, Значит, в каждой тени кого-то ждут. Гроши в глазницы, на шею жгут Вернёшься ли невредим? Остра осока, тяжел рот Вот твое царство, твой трон У королевы будет король У озера — господин.»       То было самое начало флавина, деревья уже озеленили ветки, выстреливая сквозь свежие листья крупными соцветиями. Воздух грелся с каждым днём, и птичьи трели слышны были как в широких низинах, так и на горных склонах, разразившихся бурным шелестом талых рек.       Я странствовал налегке, и путь мой в ночной тиши легко было отслеживать по вьющимся в небо языкам дыма, а днём - затоптанным кострищам, окольцованным дюжиной смятых окурков. Кажется, именно этот нелепый след и привёл Бальдра ко мне спустя полгода разлуки после событий в трактире «Морской Волк». Мы не искали встречи лишь по одной причине - стало быть, оба мы в тот вечер преисполнились уверенностью, что судьба (как иронично, что в те года я отвергал всяческое существование судьбы) вновь свяжет нас в общий узел лишь тогда, когда нам обоим это понадобится. И в каком-то смысле не прогадали.       Я отчаянно нуждался в совете доброго друга, а Бальдр прежде всего стремился быть услышанным и, к счастью, располагал уверенностью, что благодарнее меня слушателя не найти. Он отмечал это при каждой встрече.       Так или иначе, когда я прибыл в небольшую деревню, распластавшуюся вдоль озёрного берега подстать выброшенной на сушу рыбине, в первом же кабаке я подслушал разговор, и суть его была такова:       Парой дней ранее издалека прибыл молодой менестрель, чей дивный голос пришёлся по вкусу даже замшелым старикам, не говоря уж о праздных зеваках.       По первости не придав тому значения, я принялся за кружку эля, впрочем, когда до уха донеслись подробности, я отставил пойло и навострил слух - тот, о ком судачили местные, выступал сегодняшним вечером в питейном заведении на окраине. Тогда я решил, что насладиться бардовским мастерством сегодня мне не помешает, тем более, что после долгих дней дороги в полном одиночестве я, оказывается, страшно истосковался по пирушкам и балаганам.       Едва солнце зависло в зените, я вывалился из деревенской бани - чистый, красный и счастливый, и несмотря на весенние ветра, отправился на прогулку полураздетый в надежде прикупить чего-нибудь стоящего по мелочи. Местный народец оказался на радость приветливым, на площади мне попался торговец тканью, который любезно снабдил меня лоскутами на заплатки. Недолго думая, я устроился на земле подле его шатра и, развлекая мужичка разговорами, до вечера латал все свои рубахи, брюки и жилет, изодранный в недавней передряге. Когда стемнело, я сгреб все вещи в сумку, обменялся с торговцем любезностями и поспешил на окраину, довольно скоро отыскав нужную мне таверну по стекающемуся в двери народу и музыке, доносившейся из-за светлых окон.       Едва я ступил на порог, как ноги сами понесли меня в сторону деревянного пьедестала наподобие сцены. Сквозь толпу захмелевших мужей и румяных слушательниц было не протолкнуться, но меня упрямо влекло вперёд - музыка, обласкав за плечи, схватила меня за руку и, ведомый знакомыми строками, я заулыбался. Конечно же, я всё понял.       «Прошу, не выгоняйте, не кричите, я в беде!» - пел полюбившийся мне звонкий голос, и в такт ему когтистые пальцы зашлись в лихом танце на струнах лютни. Бальдр совсем не изменился, разве что, его густая козлиная бородка слегка удлинилась, а в плечах он стал еще немного шире. В остальном он остался таким, каким запомнился мне в «Морском Волке» - искристым и солнечным как цыганский браслет из цветного стекла, который он сам же носил на левой ноге.       Не смея скрывать улыбку, я вышел вперёд и пропел: «Не слушайте скотину, братцы, это неспроста!»       На секунду в уверенном взгляде Бальдра зажглось удивление, но вида он не подал, лишь продолжил орошать воодушевлением публику, хотя украдкой он все же выстрелил в меня парой лукавых прищуров. Оставшиеся строки мы пели дуэтом - поочереди, как задумывалось сюжетом, цепляя на себя все новые роли и играя голосами, как настоящие актеры, то рыча по-орочьи, то изображая нежных эльфиек.       С последним аккордом Бальдр вскочил с табуретки и объявил: — Спасибо за радушный приём, вы невероятно благодарная публика! Я вернусь через десять минут, а пока наполняйте кружки!       Я скрестил руки на груди и подошёл ближе, пока толпа вокруг меня заходила ходуном, расплываясь кто за барную стойку, кто в сторону уборной. — Весь во внимании - аж светишься! Приятно видеть мастера за любимым делом. — заметил я, посмеиваясь. — А ты, я смотрю, тоже не утратил артистизма, — Бальдр одарил меня самой что ни на есть лучезарной улыбкой, спрыгнул с постамента, подняв копытами пыль с дощатого пола, и оказался в шаге от меня.       Мы чинно пожали руки, после чего, не разжимая ладоней, оба прыснули со смеху и столкнулись в крепких объятиях. — Успел по тебе соскучиться, пиратишка! — прогремел Бальдр у меня над ухом, сжимая мои бока так туго, что едва не переломал рёбра. — Я полагал, что ты где-то недалеко, но даже не грезил встретить тебя в этой дыре! — Мои пути неисповедимы, — гоготнул я, хлопнув друга по широкой спине. — Полагаю, ты расскажешь, почему не отплыл с Китового Мыса как задумывал? — Бальдр, сколько я его знал, был мастак, да что там, мастер вести беседу, поддевая лишь те звенья, которые собеседник сочтёт достаточно вескими для изъяснений. Проще говоря, он задавал нужные вопросы, а ненужных не бросал. — Так ведь я отплыл, — возразил я и, подхватив друга под руку, потащил его к барной стойке, — Разве что, сойти на берег пришлось по меньшей мере через неделю. — Снова цинга, или что посерьёзнее? — шутливо подначил меня Бальдр, отвесив короткий кивок рогами, относящийся, видимо, к нескольким тёмным промежностям в моей улыбке, на месте которых когда-то блестели зубы. — Мне кажется, или с прошлой встречи… — Если ты про это, — я нащупал языком самую свежую полость, рядом с клыком, — Так это разбойники. Я в отместок одному локоть выломал. Болезнь тут не причём, я ушёл с корабля, когда понял, что из-за меня зреет бунт. — Зная тебя, опять развлекался с капитаншей. Угадал? — И не только с ней, — покачав головой, я наконец навалился на стойку, щелчком пальцев привлекая внимание корчмаря, — Дружище, две кружки мёду, будь так добр.       Грузный филин, сипло ухнув что-то одобрительное, лишь молча принялся откручивать вентиль громадной деревянной бочки. — Пару ночей я провёл с квартирмейстром, причём исключительно за душевной беседой, а тот, представь себе, влюбился в меня до смерти! Ясное дело, прознав, в чьей каюте я ищу приют и уединение, ему на отшиб снесло крышу, так что пол корабля на ушах стояло. — И как тебя еще не бросили в море?.. — хмыкнул Бальдр, поблагодарив корчмаря за оказавшиеся у нас под носом кружки и, жадно отхлебнув янтарной жидкости, принялся вытирать от влаги завитые усы. — Так бросили же! — я расхохотался, вспомнив, каким сычом выкарабкался на берег - весь мокрый и чавкающий от солёной воды, что уж говорить про жирный чёрный карандаш, расплывшийся с век по лицу так, что перепугавшиеся рыбаки сочли меня за ожившего утопленника. — Но да я и сам подумывал делать ноги. Уж больно много проблем от этих впечатлительных мужей. — А здесь-то какими судьбами? Всё так же в поиске, что бы ты там не искал, а? — Так точно, милорд, — я склонил голову, глянув на Бальдра из-под опущенных ресниц. — И мне известно, что не одного меня поиски чего-то стоящего заводят в самые дебри. Так почему же ты сам здесь? Бальдр тем временем ударил по стойке донцем опустевшей кружки и, накрутив усы на палец, лукаво подмигнул мне блестящим добрым глазом. — Слышал что-нибудь о Чёрном озере?       Я потупил взгляд, навскидку прокручивая все байки, услышанные мной за последние пару лет, но на ум так ничего и не пришло. — Вещай же, — пожал я плечами и в пару глотков покончил с выпивкой, на манер Бальдра утерев щетину тыльной стороной ладони. — Это озеро, друг мой, вдоль которого стоит деревня, где мы сейчас находимся. Судя по карте Каритасовского континента, раньше оно звалось иначе, что-то на эльфийском, думаю, ты лучше произнесёшь. Как-то… Алво… Аэ… Вено… — Аэлвенорик? — предположил я. Бальдр, замечу смеха ради, фантастически пел на многих языках, но эльфийский так и не осилил. Грубые наречия наградили его произношение чёткостью, но лишили изящества, с каким должно звучать эльфийским словам. — Да, именно так. Как ты догадался? — Это значит «Тихое озеро», делов то, — я цокнул языком, — В маленьких деревушках реки и озёра часто зовутся наподобие этого. Лично я знаю, по меньшей мере, с десяток таких «Тихих озёр». — Только это местные зовут не иначе, как Чёрным. И вот ещё что: каждый, с кем я пытался побеседовать об этом, прятал взгляд, нервничал, мял манжеты, а потом и вовсе делал вид, что куда-то спешит. — Так что же ты зацепился за это озеро? — недоумевая, я вперил в Бальдра взгляд, полный испытующей внимательности. — Скажу так: ты ведь, должно быть, успел прогуляться по улочкам? Видел хоть одного торговца рыбой? Хоть одного удильщика, бредущего к берегу со снастью?       Я покачал головой, призадумавшись - верно ведь, не видел, ни одного. — Деревня у озера, Лори, в которой не торгуют рыбой. Всё до ужаса просто, — тон Бальдра похолодел, прежний огонёк в глазах угас, уступив место пугающему предостережению, — Ещё ни один рыбак не вернулся живым. Лодки идут ко дну, едва отплыв от берега, а те, кто осмелился искупаться в здешних водах, даже самые опытные пловцы, все до единого опускаются под воду и больше не всплывают. Ну, так поговаривают, — закончил он свой рассказ, таинственно двинув изящной бровью.       Вокруг стояла такая шумиха, что последние фразы я почти читал с губ, но впечатления это не убавило. Признаюсь честно, от его слов у меня под рёбрами колко завязался тугой узел, но виду я не подал, лишь прочистил горло и негромко, даже заговорщически, уточнил: — Хочешь понять, что здесь творится?       Бальдр мягко, хоть и немного свысока, улыбнулся. — Я собираю истории, Лори, чтобы затем переплести их в песни. Я рассказчик, не сыщик. Но с последней нашей встречи кое-что иначе… — Иначе, — широко распахнув веки, я кивнул, — И вот мы снова встретились на пороге таинственной загадки. Чуешь, как ветер переменился? — Узнаю этот тон, — Бальдр заулыбался ещё шире, — Думаешь, простой леденящей душу легендой моя песнь не обойдётся? — Любой леденящей душу легенде нужен герой. Или герои, — я лукаво вскинул брови, после чего опустил на стойку сжатый кулак, — Пусть это будет баллада о подвиге, не о смерти. — Ты неисправим, — вновь потеплел Бальдр, но, кажется, мне удалось разжечь в его сердце решимость, что отозвалось во мне весьма лестно, — Мне пора возвращаться к лютне. Составишь компанию на сцене? — Если ты припас для меня тамбурин, составлю, разумеется. Учти, я звеню лучше, чем пою. — Брось, из тебя вышел бы отличный певец, если-б ты меньше курил моряцкую дрянь. — весело отмахнулся от моих слов Бальдр, утаскивая меня к своему прежнему седалищу, — Но если в твоей сумке найдётся табачку или сушёной полыни для моей трубки, я заберу слова назад!       До утра пирушка балаганила в прежней силе, но стоило за окнами корчмы зардеться тонкой полосе зари, как народ понемногу стал разбредаться, кто по домам, кто по комнатам. Оказалось, по соседству с корчмой держали постоялый двор, где ночевали на привале купцы и разного рода коробейники, и мы, подсчитав монеты в заметно отяжелевшей за ночь шляпе Бальдра, недолго думая сняли комнату на день. Стоило залу опустеть, мы за одним пропустили кружечку-другую эля, после чего потащились отсыпаться, чтобы к вечеру отправиться к берегу.       Нужно признать, когда мы оба ввалились в комнату, осоловевшие и сонные, но окрылённые предвкушением, я первым делом заметил, что успел таки изрядно захмелеть. Пальцы, сколько я не бился над деревянными пуговицами на вороте, скользили по ткани, точно смазанные маслом, и я бы долго возился, если бы за моей спиной в сопровождении щёлкающего дверного замка не возник улыбчивый Бальдр. — Подсобить? — хохотнул он, с плохо скрываемой лаской разглядывая, как позорно я пыхчу над собственной рубахой.       Я хотел было отшутиться, но, в довесок уронив взгляд на плотную шнуровку единственного сапога, всё же сдался: — Будь так любезен. Я, кажись, малость перебрал. Бальдр приблизился, в нос мне ударил приятный запах корицы, жжёного дуба и пота, а затем я лишь уронил голову на грудь, тупо разглядывая, как его ловкие пальцы одну за другой вынимают пуговицы из прорезей, медленно оголяя мою загорелую шею, ключицы, грудь, живот. Ненарочно коснувшись моего ребра кончиком мизинца, Бальдр как-то странно хмыкнул, а я, подняв взгляд на его румяное лицо, повинуясь какому-то шальному наваждению, тронул его крепкий локоть подушечками пальцев. Мой дорогой друг перевёл взгляд с приоткрытых створок рубахи прямо мне в глаза, качнул рогами, будто спрашивая, я медленно привстал на цыпочки, будто отвечая.       А после мы коснулись друг друга губами, легко и медленно. Я знал, что дружба между нами не сотрясётся, не растает под жаром тел, и Бальдр тоже это знал, иначе бы не обхватил мой подбородок широкой ладонью, не забрался бы пальцами в волосы, не дал бы гладить его грудь через сатиновый дублет. Кажется, поцелуй слегка меня отрезвил, из-за чего происходящее стало казаться - как я любил - нужным и правильным, цельным и тёплым, а не побитым на части, как цветные стёклышки в калейдоскопе.       И даже несмотря на вспышки трезвости я не заметил, как оказался на жёстком мастрасе, промяв задницей хлопковое покрывало, когда Бальдр навис надо мной до скрипа деревянных досок под нашей ложей.       Я закусил мочку чужого остроконечного уха, и едва успел увернуться от костистого рога, с которым едва не столкнулся лбом, когда Бальдр дёрнулся от удовольствия. — Хочешь, чтобы я спустился ниже?.. — с забавной мне толикой надежды прошептал он, царапая кромкой зубов мою ключицу, от чего ноги уже порядочно свело дрожью. — Хочу, милорд, очень хочу, — сдавленно ответил я, шарясь касаниями по его спине, сбив и рубаху и дублет кверху.       Рывком избавившись от оных, Бальдр было уложил руку мне на живот, но я, обняв его за широкие плечи, заставил придвинуться ближе, после чего припал поцелуями к тёплой часто вздымающейся груди.       Это движение заставило Бальдра вжаться бёдрами в мои, и я коротко простонал, ощутив, как твёрдо его возбуждение упёрлось мне в пах. Я и сам страдал не меньше - натянутая кожа моих узких брюк вызывающе топорщилась, и я это знал, потому как каждое движение тазом доставляло мне жгучий дискомфорт.       И стоило мне подумать об этом, как руки Бальдра наощупь зашуршали над пряжкой ремня. Тогда я, обласкав пальцами его пресс, скользнул ниже по густой тропинке из жёстких чёрных волос, а затем вновь поймал его полные губы своими, пока развязывал бриджи.       Щёку мне обожгло судорожным вздохом, стоило мне вскинуть бёдрами и позволить стянуть с себя брюки, и тут же тёплая шершавая ладонь сжалась на моей ягодице, а я вдруг мельком поблагодарил себя за то, что со вчерашнего дня у меня во рту не бывало и маковой росинки.       А уже через минуту я вновь, как и много раз до этого, забыл как дышать, вернее, вдруг раз и будто насовсем задохнулся от сласти. Согнув мне правую ногу так, чтобы пяткой она прижалась к заднице, оформившись бугристыми мышцами, Бальдр слегка её отодвинул. И я изогнулся, как в силках, придавленный неподъемным весом Бальдра с одной стороны, а с другой его крепкой ладонью, сжимавшей лодыжку - мою, взрослого мужчины - с легкостью, с какой поправляют даме ножку в стремени. Сжав кулак в густом лесу его кудрей, я потянул Бальдра на себя, и тот опалил тяжёлым дыханием мою шею. После я лишь прикрыл глаза, подставляясь под прикосновения точно домашний халёный кот, пока за пыльным окошком стремительно созревало зерно зари.       Меня разбудил шумный топот подкованных копыт, с которым Бальдр прокрался в комнату далеко за полдень, судя по косому солнечному лучу, уронившему на пол янтарно-жёлтое пятно. В золотистом сиянии густо плавали мерцающие пылинки, заметавшиеся от движения воздуха, когда бальдр опустился на край кровати, проверяя мой сон. Я тут же зашевелился и часто заморгал, щурясь на слепящий свет. — Я купил немного пирога, орехов и вяленого мяса, — немного виновато, но все еще вкрадчиво, совсем даже бархатно заметил Бальдр. Его лицо, все такое же доброе, испещрённое мелкой сеткой ранних мимических морщинок, казалось, было слегка омрачено беспокойством.       Я чуть приподнялся в локтях, оценив видок - всю мою грудь и бёдра сплошь укрыли темнеющие пятна лопнувших сосудов и отпечатки зубов. От чего-то на меня тут же напала улыбчивость, стоило вспомнить, как ещё несколько часов назад мы, расхристанные по постели и блестящие от пота, льющегося градом, метались в исступлении, сталкиваясь бёдрами, точно умалишённые. — Если попросишь, я сейчас же сочиню оду твоей добродетели. Давай сюда, я голоден как собака, — ухмыльнулся я и принял из рук Бальдра тканевый свёрток, пахнущий свежевыпеченным тестом и мясом, после чего, раскинув лоскуты ткани в стороны, вгрызся в пирог, плохо прожёвывая и тут же проглатывая крупные куски. — Как себя чувствуешь?       Я вскинул брови, усиленно работая челюстями, и Бальдр тут же виновато пожал плечами, мол, зря спросил, пока я трапезничаю. Когда на ткани осталась лишь пара-тройка крошек, я снял остатки мясного сока с уголков губ этим же лоскутом и сыто сощурился. — Я бодр и обновлён, точно горевший накануне феникс! Спасибо, милорд.       Беспокойство, видно, скользнуло с лица Бальдра к нему в ладони, иначе его пальцы бы так не плясали, когда он заправил прядь волос мне за ухо и похлопал по холодному плечу. — Пока ты спал, у меня была возможность сходить на разведку. Лори, я не видел ничего подобного раньше. Я записал впечатления, чтобы передать в полной мере… — Бальдр выудил из поясного мешочка небольшую книжицу из прошитых вощёной нитью кусков пергамента, — Стоя на берегу ощущаешь… Нет, это не ужас, это какое-то чувство опасности, кажущееся далёким, но которое уже сомкнуло когти у тебя на плечах. Как когда оказываешься в пустыне посреди знойного полудня без капли воды, совсем один, и тишина становится укрытием для зверя, притаившегося для нападения.       Спустя несколько мучительно долгих минут тишины я откашлялся, подявшись со смятой простыни и оглядевшись в поисках сброшенного впопыхах белья. — Похоже на злую детскую сказку. Не знай я тебя так хорошо, решил бы, что ты преувеличиваешь. В любом случае, чтобы во всем разобраться, немедленно отправимся туда!       Я рывком встряхнул поднятую с пола рубаху, разметав в солнечном луче рой пылинок, и, быстро одевшись, сгреб все вещи в дорожную сумку. Вскоре мы с Бальдром покинули постоялый двор, идя на влажный ветер, доносившийся с вод - наше предвкушение сделалось мрачным. Улочки всё так же полнились народом, кто-то, укрывшись от солнца белыми кусками холста, резал по дереву, кто-то рубил мясо большим сверкающим тесаком, прямо под ногами вилась детвора, увлечённая игрой в салки. На лице Бальдра не мелькало и тени улыбки до самого выхода на берег. Следы копыт и человеческих стоп, усыпающий песчаный настил, обрывались футах в двадцати от края воды - далее не следовало ни отпечатков птичьих лап, ни размывшихся остатков песчаных башенок.       Я огляделся по сторонам: недалеко от берега стояло несколько хижин, чёрные доски которых изгнили и разъехались, подёрнутые тиной, но в мутных окнах всё же виднелось движение - их обедневших обитателей, быть может. На том берегу зеленели холмы, устланные вспаханными полями, а ветер… Вдруг я вздрогнул, намереваясь избаться от наваждения, но то будто вцепилось мне в горло, удушливо сжимая в объятиях. Край оживлённой улицы ведь виднелся за нашими спинами, в подтверждение этому я обернулся - залитые солнечным светом крыши домов действительно никуда не делись, где-то там всё так же сновали люди, но ни отзвука той жизни не доносилось до этих мест. Ведь ещё минуту назад, уверенно шагая к озеру, мы слышали звон посуды и громкий галдёж… Ветер. Он выл над нашими головами и трепал волосы, но, ещё раз взглянув перед собой, я окончательно убедился в том, что мне не привиделось - мутная чёрная вода застыла в котловане как студень, неколебимая и грозная. — Мне не по себе, — признался Бальдр, и, даже не глядя на него, я понял, что тот опасливо сжал пальцы на ремне лютни. — Удивлён, что тебе хватило смелости прийти сюда в одиночку, — прошептал я, чураясь, видно, издать много шума. За мной будто наблюдал кто-то зрячий сквозь, кто, почуя добычу, вцепится в меня, точно пума в кролика, поглотив и изрыгнув уже мёртвым. — Мне бы не хватило.       Глянув на Бальдра исподлобья, я постарался ободряюще вскинуть брови, вышло больно жалостливо, посему я лишь сцепил губы и уверенным шагом, пока не передумал, направился вперёд. Мои следы стали первыми - глубокая дорожка вмятин, и сзади я тут же услышал шорох песка, Бальдр двинулся за мной следом. Стоило мне поровняться с водной кромкой, как моё отражение, искаженное напряженными чертами, присело на корточки, вытянув руку навстречу. Пальцы коснулись студёной поверхности, словно если бы я тронул кусок льда, но эта муть была жидкой, несмотря на холод.       Погрузив пальцы на две фаланги, я всё ещё имел возможность видеть их, несмотря на то, что в футе от края дно просто исчезало, вместо него зияла непроглядная чернь. Ночное небо в глуши, затянутое тучами. — Вода ледяная, — шепнул я присевшему рядом Бальдру, тот задумчиво покачал головой. — Во флавине-то… Немудрено, что любой искупавшийся здесь гибнет - ты бы смог плыть, скованный судорогой от холода? — Ты явно никогда не падал за борт близ Беллумского, — я поморщил нос, — Даже дрейфуя среди колотого льда можно плыть. Здесь что-то другое. — Проклятье? — Само собой, — я пожал плечами, стерев влагу с закоченевших пальцев о край рубахи, — Остаётся понять, какое. Представь: старая ведьма или ведун осквернили озеро проклятием, в отместку за… — Хорошее предположение, Лори, но ведь… Целое озеро, на много лет… Какой силой нужно обладать, чтобы такое сотворить? Быть может, это выброс подземных веществ, или… — Оглянись вокруг - этот воздух глушит звуки снаружи. Это место сдавливает, вселяет ужас. Ни за что не поверю, что здесь не замешана магия. — Но если это проклятие, какой мотив должен быть у существа, его наложившего? — Сейчас и узнаем, — скрипнув протезом, я поднялся на ноги и быстрым шагом направился в сторону покосившейся хижины. — Постой, что ты творишь?! — поспешил вслед Бальдр, через секунду поровнявшись со мной плечом, — Ты собираешься распросить местных? Лори, я уже пытался, они все увиливают от ответа! — Значит, ты задавал не те вопросы, — я пожал плечами, сдвинув брови. Удивительно, как в те времена мне чудилось, будто любая преграда иллюзорна, а мой страх перед ней - не более, чем помеха, переступить через которую ничего не стоит.       Ступив на ветхую ступень, я трижды ударил в разъеденную влагой дверь кулаком - та отозвалась шорохом отслоившейся грязи и щепок, посыпавшихся под ноги. Через минуту она с заунывным визгом распахнулась, и из проёма на нас взглянул старый ссутулившийся фирболг, чей плащ был туго замотан вокруг тела выцветшими тряпками.       Шерсть его поседела и местами облезла, в мутных глазах стучала усталость и недоверие, сам он весь напоминал антикварную фигурку, покрытую потрескавшимся от времени лаком. — Шо надо? — беззубо прочавкал он и быстро окинул нас с Бальдром оценивающим взглядом. — Добрый день, господин. — бодро начал я, натянув сияющий вид, словно парой минут ранее не суровел, беспокоясь о происходящем, — Мы исследователи, наша цель - демография малых поселений. Просим уделить нам несколько минут для проведения краткой беседы!       Бальдр, тут же сообразив, к чему я веду, вежливо кивнул в знак приветствия. — Шдесь и беш меня собешедников хватает, штупайте-ка по доброй воле, — огрызнулся фирболг и было потянулся к ручке, дабы захлопнуть дверь прямо перед нашими носами, но я опередил его, бестактно ввалившись в проём без приглашения. — Послушайте, вам же ничего не стоит уделить нам всего пару минут! Мы ведь не спроста пришли именно к вам, слышали, вы живёте здесь уже долгое время и, не сочтите за грубость, но вы похожи на непредвзятое лицо. Поверьте, мы займём лишь крупицу вашего времени.       Старик вскинул лохматую бровь, проворчав что-то невнятное. — Ну, так и быть, шаходите, коли припёрлися.       Я довольно кивнул, изобразив радость, а сам между делом переглянулся с удивлённым Бальдром, невзначай зацепив того локтем, когда прошёл за фирболгом вглубь хижины.       Пахло затхлостью и солениями, в углу этой крохотной сколоченной коробки стояла жёсткая на вид кровать из относительно свежего сруба, накрытая грубой мешковиной, пол вдоль стен был уставлен массивными железными сундуками, подёрнутыми ржавчиной, а стены, точно гобелены, укрывали тонкие сети. Посреди единственной комнаты стояла одинокая табуретка на трёх шатких ножках, на которую и, с характерным грудным рокотом, уселся старик, кивнув в сторону кровати. Мы с Бальдром послушно уселись на мешковину, мой друг тут же выудил из сумки перо, чернильницу и записную книжку. — Как ваше имя? — я зашёл издалека. — Ундвэ Гротцель. — шлёпая сморщенными губами, произнёс старик, едва выговорив собственное имя. Бальдр вымочил перо в чернилах, и то в миг заплясало в его пальцах, выводя на бумаге ровные строки. — Господин Гротцель, как давно вы живёте в этой деревне? — Та всю шизнь и шиву. В мыслительном хаосе пытаясь подобрать нужные вопросы так, чтобы не вызвать подозрений, я рефлекторно застучал ногтём по металлическому колену - так лучше думалось. — Скажите, бывали на вашей памяти в этих краях маги с особой силой? Старик Гротцель поморщился, почесав нос сухим крючковатым пальцем. — Та не было… У нас этаких мало. Мы тут все больше… Промышлом, шнаете, — кивнул он в подтверждение своих слов. — Промысел… Какого рода? — А шнаете, — передумал Гротцель, постучав пальцем в воздухе, как по невидимому столу, — Вшпоминаетшя мне одна магичка. Шеншина была… Эээ… Приешшяла однашты. Давным-давно. Говорят, учшилась у лучших, вот она была шильна-а, да-а… Мы с Бальдром переглянулись. Мне, несмотря на общую серьёзность ситуации, не терпелось выплюнуть что-то в духе: «я же говорил», да вот только из головы тут же повылетало всякое ехидство, стоило старику откашляться, вперить в нас тяжёлый взгляд и добавить: — Только вы шдешь не ша этим. Бегите, мальчишки. Не трогайте воду. Уш пятьдешят лет как та травленная - поверьте штарому рыбаку. Гибло шдешь. На секунду дыхание спёрло, ощущение было такое, словно нас, как нерадивых котят, за шкирку оттащили от миски с хозяйскими сливками. Я сглотнул. — Но если мы сможем… — Не смошете, — отрезал Гротцель, треснув кулаком по близ стоящему сундуку, — Шдешь вше шнай одно: пошакрывали рты, будто ешть в том прок! А молодняк тем не отпугнёшь, вам правду подавай! Ну так вот вам правда: шунетешь - покойниками на дно уйдёте. Так и шнайте.       С этими словами старик скрипуче поднялся и, шваркая копытами по гнилым доскам, проковылял к входной двери. Бальдр вскочил первый, за ним и я, решив, что с Гротцеля достаточно, проследовал на выход.       Меня одолевала смутная буря - в ней бились и протест, и решительность, и злоба, но ярче всего ощущалась вера в бравое дело. Ведь если проклятье наложила та упомянутая колдунья, стало быть, есть возможность его снять! Да разве мог я поверить, что столь нелепые угрозы мне, сошедшему на землю моряку, окажутся не по зубам?!       С этими мыслями мы с Бальдром вывалились на песок, и дверь за нами захлопнулась, ссыпав на ступень добрую горсть пыли. — Не отступимся? — вяло, как будто даже печально, бросил Бальдр. Он явно моего рвения не разделял, но и в открытую выразить протест не решался, а посему я решил, что тот всего-то мечется в сомнении относительно правильности затеи. Как славно, что рядом был я, чтобы сомнения эти рассеять. — Не отступимся. Скажи мне, милорд, что ты знаешь о проклятиях? Бессмысленно теперь отрицать эту теорию.       Бальдр призадумался, ладонью почесав козлиную бородку. — Они должны иметь обратимый эффект. Я изучал эту магию на Вергеевском, можно попытаться, но это сильное и чрезвычайно сложное заклинание. — Но ты ведь сможешь! — я хлопнул друга по плечу, преисполненный верой в его мастерство. Мне доводилось видеть удивительные вещи, что Бальдр умело творил магией струн, и я ни на секунду не усомнился бы в том, что ему по силам куда большее. — Подумай только, спустя столько лет мы освободим этих людей! Бальдр вяло улыбнулся, устремив взгляд куда-то в пустоту, куда я бы ни за что не добрался цепким взором. — Звучит вдохновляюще. Может, именно в этом и нуждается моя баллада. — он нахмурился, — Но чтобы охватить всё озеро, понадобится заплыть на середину, откуда чары пустятся к берегам. Я кивнул, жестом указав левее того места, где мы стояли - ещё перед тем, как зайти в рыбацкую хижину, я заприметил лодку, врытую в песок.       Подойдя и рассмотрев её поближе, мы узрели множество щелей и пробоин, облезлые доски от времени вздулись, а гвозди, вбитые в дерево, заржавели и потрескались. Казалось, одно касание, и лодка со скрипом рассыплется на влажную землю.       В деревне нашлась мастерская, где нам удалось купить свежих досок и гвоздей, на дне дорожной сумки я откопал молоток и под методичный скрип пера Бальдра принялся за починку, усевшись на песок. Солнце катилось на запад и промелькнуло на горизонте оранжевой нитью, когда я, закончив обшивку, приладил лодке новый форштевень.       Покуда зеленовато-лазурное небо окрасилось в чернильно-синий с частыми вкраплениями звёзд, мы с Бальдром зажгли масляный фонарь, и с взошедшей на высоту луной я закончил покрывать днище лодки густой смесью рыбьего жира и дёгтя. — Теперь её ничто не потопит, — заверил я, взглянув на Бальдра сквозь фонарное мерцание.                   Подрагивающий фитиль коптил стекло, и в этом небольшом буйстве света мой друг походил на призрака. Он передал мне дымящуюся трубку, и я, закусив мундштук, крепко затянулся табаком. — Я буду рядом, что бы ни случилось. Вместе мы справимся, обещаю, — я улыбнулся, пытаясь тем самым вдохнуть в Бальдра ту неколебимую решимость, что заполняла меня до краёв. Ветер стих, жёсткие гребни осоки поодаль вытянулись и застыли в молчаливом ожидании.       Я оттолкнул лодку от берега, запрыгнув следом за Бальдром, черная гладь воды содрогнулась и пошла тугими кругами, лодка покачнулась.       Вёслами работалось тяжело, как если бы, вместе с жидкостью, с каждым гребком я зачерпывал лопастью густую патоку, я тут же вспотел, но, сопя, продолжил толкать нас всё дальше.       Бальдр сидел недвижим, точно восковая фигура, сжимая в подрагивающих пальцах фонарь, и мутным взглядом буравил наши вещи, оставшиеся на берегу. С собой он взял один только свёрток с компонентами для заклинания и деревянную флейту, выкрашенную ярко-синей краской с мелкими кусками позолоты. Тишина давила, растравливала страх, забрезживший в поджелудке, дырой на небе молчала луна в обрамлении звёздного ковра. Её отражение пятном плескалось в воде и расплывалось на её чернильной поверхности.       Минут через десять я остановился, сложив вёсла на дно лодки, и огляделся по сторонам - с берегов на нас оцепляющим кольцом медленно ползли клубы серого тумана. Вдали виднелись огни деревни, окна же рыбацкой хижины зияли тьмой.       Отставив фонарь в сторону, Бальдр медленно развернул свёрток, хмуро глянув на меня исподлобья - мне оставалось только кивнуть, в напряжении закусив губу.       А через минуту над озером зазвучала прерывистая мелодия. Тихая, вдохновенная, способная разогнать скользнувший на воду туман, способная говорить с луной, взирающей на нас с неба безразличным спутником. Бальдр крепко стоял на обоих копытах, развевая свою песню по сторонам. С дула флейты снялись и засверкали в воздухе крохотные искры, и добрые глаза моего друга закрылись в напряжении, хоть губы и тронула преждевременная радость. У него получалось.       Внезапно я схватился за борт, вздрогнув и оглянувшись вокруг. Лодка со скрежетом покачнулась, будто из-под воды что-то вцепилось в дно и дёрнуло на себя. Бальдр остался недвижим, хоть густые брови в миг напряжённо сомкнулись на переносице. Схватив фонарь, я метнулся в сторону, осветив пространство вокруг - ни черта не разглядеть. Но ведь если в озере гибнет всё живое, разве могло какое-то существо нас заметить? К моему ужасу, я был несказанно плох в магии, и не мог прервать Бальдра, плетущего заклинание, так что мне осталось только наблюдать дальше, сжимая в ладони крохотный кинжал.       Я расчитывал воспользоваться им в том случае, если секрет смертоносного озера крылся в чудовище, дремлющем на дне. Вдруг меня охватил уже неподдельный страх - зацепившись взглядом за берег, я разглядел в темноте и зарослях край подола белого утреннего платья. В этот же миг за мутным стеклом рыбацкой хижины возник тонкий женский силуэт, коронованный связкой бритвенной осоки, но стоило мне стереть ледяной пот со лба, как таинственная фигура исчезла. А затем погас масляный фонарь. Музыка стихла, Бальдр тут же бросил флейту в сторону и подал голос: — Лори, пора уходить.       Громовым набатов в ушах застучало сердце, так что я не сразу понял, о чем он говорит. Я непроизвольно сжал в руках весло, будто моими руками на секунду воспользовался кто-то другой, но дно лодки резко зашлось ходуном. Бальдр рухнул вниз, силясь удержаться на ногах, я крикнул: — У тебя получилось?       Громкий треск разрезал прохладу, ступив в сторону, я будто шлёпнулся в лужу - днище лодки чем-то пробило, и ледяная вода стремительно струилась ближе, точно яд, расползающийся по венам живого существа. — Я не смог, Лори. — в лунном свете я едва ли мог различить образ Бальдра, но то, что я увидел, вселило в меня ещё больший ужас.       Он не был похож на прежнего себя, будто за те считанные минуты ему явилось что-то недоступное к пониманию, что-то большое и… тёмное. — Нам это не по силам.       Лодку затрясло, в сапоги набилась ледяная вода, я вздрогнул, отмирая, и тут же, шлёпнув вёслами по воде, принялся грести в сторону берега, в надежде разобраться во всем там, на суше, но лопасти будто увязли в чёрной гуще. — Лори? — тихим ослабшим голосом позвал Бальдр. Я обернулся, стиснув зубы, спутанные волосы хлестнули мне по лицу. И в этот момент с оглушительным скрипом мы оба ухнули вниз, тело прошибло вспышкой холода, я резко схватил ртом воздуха, шлепнувшись в воду.       В паре футов от меня послышался громкий всплеск, я круто развернулся, толкаясь ногами от потонувшей лодки, лишь бы не окунуться с головой, не захлебнуться. — Бальдр! — закричал я, что было сил, — Не паникуй, я тебя вытащу!       Я ринулся в его сторону, но, стоило мне хлестнуть по воде руками, превозмогая лютый холод, как волны передо мной пошли пузырями. Недолго думая, я набрал в лёгкие воздуха и нырнул, силясь разглядеть хотя бы руку, остриё рогов, что угодно, за что можно ухватиться. Со всех сторон давила тьма, меня неистово тянула на дно какая-то запредельная сила, не поддающаяся анализу, но в тот момент я успел подумать лишь о том, как желаю жить.       В этот миг я заметил локон волос, освещенный последним лунным лучом, что пробивался сквозь толщу, а затем и всё лицо моего дорогого друга, но всё, что я увидел, полнилось смирением. Под ним - звёздное небо, бездонная высота, не глубина.       Ледяная топь зашлась бурлящим криком, я бросился вниз, выталкивая воздух из себя в надежде добраться к нему, схватить за руку, вытащить на поверхность.       Я запомнил лишь последнее мерцание добрых, ласковых глаз и кроткое движение губ, пальцы, сложенные в заклинание. Меня подхватило ударом, резво выбившим моё лёгкое тело из водных объятий.       В начале был яркий жёлтый свет, искривший сквозь ресницы, меня тут же сложило пополам, на влажный и холодный в ночном тумане песок выплеснулась вода. Я даже не сразу сообразил, что извергал ее сам, из недра своей же груди, но вскоре всё же туго разлепил веки. В глаза бил фонарный луч, прямо надо мной согнулся старик Гротцель, стиснув в узловатых старческих кулаках канатный обрывок. — Хвала Коралине, ошнулся, — прочавкал он и тут же прижал меня к груди, пока я тряпичной куклой разлёгся на земле и недвижимо повиновался любой инерции, — Веть говорил ше… Бедный мальчшик…       Я хотел было что-то вымолвить, но все, что мне удалось, это тронуться в сторону и согнуться пополам от подступающей рвоты, после чего я вновь отключился.              Мне плохо помнятся дальнейшие пару дней. Пару недель, я бы сказал, но побоялся бы казаться слабаком. Сейчас воспоминания о тех событиях гремят шаманским барабаном, вновь и вновь травя мне кровь единственным оставшимся - стыдом и горем. Я убедил себя жить дальше, но разве мог я жить так праздно и легко, зная, что лишил этой возможности Бальдра? Я не винил себя, пока не понял однажды, что последним, что он совершил в этом мире, стало моё спасение.             Тогда я разыскал его одинокую матушку, передал ей все его вещи, кроме лазуритовой флейты с вкраплениями позолоты и записной книжки в кожаном переплёте. Ушёл, не оборачиваясь - я бы не вынес стоять рядом с ней и делить горе по оставившему нас сыну и другу, я ни с кем и никогда не делил ничто из сковавшего сердце. Постепенно боль утихала, рубцы затягивались и светлели, и никто бы помылить не смел о том, что среди нас когда-то жил сатир столь удивительный, неповторимый в своем роде, что мог бы сотворить нечто великое, будь рядом с ним кто-то… Правильный. За краем его ожидали всеобщая любовь и ошеломительный успех, в этом я был уверен. Что-ж. По крайней мере, мне довелось его повстречать, мне довелось его потерять. Вряд ли я стал бы тем, кем являюсь сейчас, не вдохни Бальдр в меня крупицу того, чего сам имел в избытке - чего-то светлого, неосязаемого, того, что могло зажигать людские сердца, точно факела, но очень и очень хрупкого. Настолько, что, видно, разбилось о мою браваду, стоило мне вытянуть штурвал на себя, не советуясь с попутчиком. Лишь спустя годы я понял, что любил его, понял, что очень горюю и скучаю, несмотря на былую хладность, но таким уж я был - чёрствым, в силу страха проявиться в чувствах и разочароваться. То был первый шаг на тропе разочарования, растянувшийся в вереницу следов, идущих сквозь дни, месяца и годы. А Чёрное Озеро стало первой загадкой, что мне так и не удалось разгадать, но, видит Каритас, моя спасённая жизнь стала отводом от тех мест, воспоминания о которых я надёжно запер в глубинах сознания, поклявшись ни за что не вскрывать.