Введение

      Коркина отчаянно хотелось расчесать. Он будто бы совершенно не представлял как управляться с такими недвусмысленно торчащими в разные стороны совершенно престранными явлениями как волосы на голове. Секретарша Римочка, просеменив мимо, кинула на него недовольный взгляд, но углядев моё нервное покачивание из стороны в сторону лишь жалостливо ойкнула и вернулась за рабочий стол.       Где-то вдалеке гремел пробирками Спинозов, в отделе Казуистической Космологии во всю шла работа. Раз или два по коридору пробегали Виктор с Амброзием, пытаясь усмирить новомодного робота-помощника, у которого то и дело замыкались клапаны блокираторов и вместо разноса кофе по кабинетам, как действовал любой другой хотя бы отчасти умно собранный андроид, наш устремлялся вдоль по коридору. В обратную сторону от ожидающих, ползком, судя по всему на толику проявляя самосознание, но сугубо в стезе дождевого червя. Отдавая должное, получалось у него отменно, и даже несущиеся со всех ног сотрудники едва-едва поспевали за ним. Я тоскливо подобрал с приставленного к дивану кофейного столика, подпëртого томом Великолепных И Крайне Правдивых Высказываний П. Шароварова, замызганный журнальчик и развернул его в середине.       Мне, честно говоря, в абсолютной степени не хотелось сидеть тут с Коркиным. Хотелось наведаться к Гене, повседневно пронаблюдать за движением недвижимых объектов в вакууме, обратиться к Стасе за помощью в установлении связи с вычислительно-исследовательской бригадой которая затерялась где-то на Венере с пару дней назад и отчаянно хотела вернуться через трансгрессивный переход. Настолько, что Тараканов уже начинал некрасиво выражаться в письмах.       Дел было невпроворот, не знаю даже, как Коркин уломал меня сунуться к начальству в такой замечательный день.       Спустя пару минут Римочка, беспорядочно разглядывающая всплывающие сообщения на пейджере машет нам рукой, и я наконец поднимаюсь с софы, потирая затëкшую поясницу. Коркин вскакивает как заведëнный, роняя папки, что всё это время покоились у него на коленях, спешно сгребает их в кучу и устремляется к кабинету начальника.       Стоит упоминания, что начальник наш, Всеволод Николаевич Чах, крайне несговорчивая персона и ко всяческим выходкам сотрудников и их же сомнительным затеям относится с явным пренебрежением. Он смиряет ворвавшегося Коркина неумолимым взглядом и нехотя приглашает нас присесть. Я здесь как доверенное лицо, не более, по крайней мере так заявил Коркину вчера, когда он словив меня на обеденном перерыве за беседой с Юрой утащил к себе в подсобку и представил по его мнению передовую технологию, собранную в той же каморке из разнообразного мусора, который Коркин планомерно подтаскивал у коллег. Я с сомнением отнёсся к авантюре, но горячо пообещал не давать приятеля в обиду. За что и поплатился, наблюдая недовольное хрюканье Всеволода Николаевича над Коркиными записями.       —Ну-с, —Всеволод Николаевич поправляет пенсне, миниатюрно смотрящиеся на его широком небритом лице, —я так полагаю, вы, товарищ, предполагаете пуск данного продукта в серийное производство?       —всё верно, Николаич, —абсолютно бестактно брякает Коркин, зашелестев своим дубликатом бумаг, —Эт, не побоюсь громких слов, бриллиант! Поглядите!, —и нажимает малюсенькую кнопку на таком же совершенно малюсеньком аппарате.       Всеволод Николаевич собирается было поставить престарелого учëного на место за фривольность и игнорирование субординации в ходе рабочего процесса, однако в обыденно оживлённом коридоре что-то вдруг совершенно нехорошо бухает и воцаряется гробовое молчание. Мы все втроём разом оборачиваемся на закрытую дверь, но за дверью всё ещё тихо. Молчание прерывает начальник, с шумом отодвинутого кресла поднимающийся со своего места, ревущий —Что за бардак!, —и устремляющийся к выходу. Мы с Коркиным переглядываемся и подскакиваем вслед за ним.       То что мы видим в коридоре не поддаëтся ровным счётом никакому объяснению. Холл чист, можно даже сказать, подобен пустыне, хотя мы с Коркиным не замечаем ни одного перекати-поле. В кабинетах не кипит жизнь, Спинозов не бренчит склянками и даже очередная паровая машина Виктора не издаёт скрежещущих звуков. Всё будто бы замерло.       —Похоже, сбоит, —Расстроенно выпячивает нижнюю губу Коркин, и снова жмëт на кнопку. В коридор вновь возвращается жизнь. Римочка выплывает из-за поворота с чашкой кофе наперевес, дверь дальнего кабинета распахивается, и в проёме появляется робот-помощник. Уцепившись за шею, у него на спине восседает Виктор, пытающийся судя по всему перерезать провод питания, а рядом с ними, подныривая под скрюченными железными руками, Амброзий кричит "так его, держи его!".       Всё становится совершенно нормально.       Всеволод Николаевич смотрит на Коркина. Смотрит долго, упорно, затем кивает в сторону своего кабинета, и на этот раз абсолютно сладко баюкает, —Товарищ Коркин.. Я склонен рассмотреть ваше предложение.       Меня же Всеволод Николаевич отсылает подальше с глаз, и я охотно присоединяюсь к Римочке в обсуждении вечерней газеты.