The Place I Never Left

Встретимся ли мы на следующей остановке?

Лицо, по которому я так скучала,

Встретимся ли мы на следующем зеленом свете?

Пейзаж, по которому я так тосковала.

Солнце садится в назначенное время,

Улицы пустеют,

Но лишь один человек, на том же месте, что и вчера,

Не знает, как уйти.

Равнодушно,

Дождевые струи падают вертикально,

Вдоль линий дождя тяжелый вздох

Падает.

Встретимся ли мы на следующей остановке?

Человека, по которому я так скучала,

Встретимся ли мы на следующем зеленом свете?

Лицо, по которому я так тосковала.

Дюйм за дюймом над головой

Алый закат расцветает,

Тени, танцующие в сумерках,

Удлиняются.

Встретимся ли мы на следующей остановке?

Ветра, по которому я так скучала,

Встретимся ли мы на следующем зеленом свете?

Воспоминания, по которым я так тосковала.

Или мы встретимся только в следующей жизни?

В том месте, которое я никогда не покидала.

Next Stop - IU

В серых сумерках раннего утра, когда туман ещё не рассеялся над крышами Мистик Фолз, стук в дверь разорвал тишину дома Элеоноры. Первый удар. Второй. Третий, более настойчивый, нетерпеливый. Кто-то явно не собирался уходить, даже не дождавшись ответа. Элеонора медленно открыла глаза. Она не спала, вампиры не нуждаются во сне, но позволила себе провалиться в тягучую полудрёму, где воспоминания перемешивались с реальностью, а боль притуплялась. Стук выдернул её из этого забытья, как жгучая пощёчина. — Кому там голову оторвать, — проворчала вампирша, вслушиваясь в голоса за дверью. Сквозь старые дубовые доски она различала каждое дыхание, каждый стук сердца: два быстрых, нервных, и один спокойный, размеренный, почти наглый. — О, проснулась, — раздался знакомый голос, разрезая стерильную тишину улицы. — Дэймон, — следом послышался раздражённый девичий вздох. Елена. Элеонора усмехнулась. Ну конечно. Кто же ещё мог явиться в такую рань, топча её крыльцо и нарушая покой, которого она дожидалась четыре века? Она поднялась с кресла, поправила сползшую с плеча шаль, провела ладонью по волосам, жест, не имевший значения, но почему-то крайне важный сейчас. Резко распахнув дверь, она замерла на пороге, обводя компанию холодным взглядом. Их было трое: Дэймон, с вечной полуулыбкой, в которой читалось «я знаю что-то, чего не знаешь ты», Стефан, напряжённый, как струна, с беспокойством во взгляде, и Елена. Бледная, осунувшаяся, с красными глазами, будто не спала несколько ночей подряд. Жалкий видок девочки даже заставил Ливию на мгновение пожалеть её. — Зачем пришли? — Элеонора приподняла бровь, скрещивая руки на груди. В её голосе не было ни капли приглашения. — Неужто Никлаус уже показался вам в своём теле? Она специально не смотрела на братьев Сальваторе. Только на Елену. На эту девочку, которая так напоминала Паолу той же хрупкостью и той же отчаянной решимостью. И это сравнение раздражало Элеонору больше всего. Елена должна умереть, а столь отвратное сходство с любимой дочерью - не даст первородной выместить свой многовековой гнев на девчонке. — Нам нужна твоя помощь, — произнесла Елена, но взгляд её скользнул за спину Элеоноры - вглубь дома, где на стене в слабом свете утренней зари мерцала картина. Это не укрылось от вампирши. — В России есть поговорка, — голос Элеоноры стал тише, почти ласковым, но в этой ласке сквозила угроза, — любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Я не советую тебе смотреть туда, куда тебя не приглашали. В её глазах мелькнуло что-то такое, от чего Елена инстинктивно отшатнулась. Словно тьма на секунду приоткрылась и снова захлопнулась. — Элеонора, мы по делу, — Стефан задвинул Елену за спину, занимая позицию между ней и вампиршей. — Впустишь? — Не впущу. — Элеонора покачала головой, и в этом движении было что-то почти сожалительное. — В мой дом входят только те, кому я доверяю. А вам - бывшему головорезу без чувства самоконтроля, двойнику и наглому щенку - я не доверяю. И вам советую мне не доверять. Она наклонила голову, вглядываясь в Стефана. — Ты же меня знаешь, Сальваторе. Игры в доверие - не для меня. С улицы потянуло свежестью, где-то вдалеке залаяла собака. Обычное утро для обычного города. Никто из прохожих не догадывался, что на пороге старого дома разыгрывается маленькая драма. — Клаус похитил Кэтрин, — выпалила Елена, выглядывая из-за плеча Стефана. — Поселил её в доме Аларика. И мы… мы думаем, она может знать, как его остановить. Что-то, чего мы не знаем. Может быть, его настоящую слабость. Элеонора усмехнулась. Эта усмешка была старой, усталой, почти пустой. — И вы пришли ко мне? Потому что думаете, что я выдам вам его секреты? — она перевела взгляд на Деймона, который до сих пор молчал, опершись плечом о дверной косяк и явно разглядывал картину, столь важную, и столь интересную. — Ты-то что молчишь, Сальваторе? Обычно у тебя тысяча глупых шуток наготове. — Сохраняю дыхание для чего-то более важного, — лениво отозвался тот. — Например, для того, чтобы сказать «я же вас предупреждал», когда этот план провалится. — Умный план - уже провалившийся, — заметила Элеонора. — Чего вы хотите? Чтобы я рассказала, как убить его? Избавиться от первородного не так просто, как кажется, а последствия будут для вас же катастрофическими. И даже если у вас получится, найдутся те, кто займёт его место. Кто-то похуже. — Ты могла бы помочь, — тихо сказала Елена, и в её голосе прозвучала та самая нотка, от которой Элеонора когда-то сама сходила с ума. Нота отчаяния. — Если знаешь что-то, что может нас спасти… — Я знаю многое, — перебила её Элеонора. — Но мои знания не для того, чтобы вы совали их в свои игры. Я не ваш союзник, милая Гилберт. Она отступила на шаг, давая понять, что разговор окончен. — Причина, по которой он похитил Кэтрин, не в том, что она может что-то знать. На деле, она и вовсе ничего стоящего не знает, — добавила она почти небрежно. — А в том, что она всегда была у него на крючке после побега. Он не отпускает то, что считает своим... даже когда это уже не его. — Как ты? — внезапно спросил Деймон. В повисшей тишине эти два слова прозвучали как пощёчина. Элеонора медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было гнева. Только пустота. — Я, Сальваторе, - не его. Даже когда думала, что да, то было не так. Она захлопнула дверь перед их носами. Через минуту, когда голоса затихли, Элеонора вернулась в гостиную. Подошла к окну, раздвинула тяжёлые портьеры. Трое удалялись по дорожке. Елена оглянулась, посмотрела прямо на окно, за которым стояла Элеонора, и что-то сказала Стефану. Тот кивнул, но не обернулся. — Глупые дети, — прошептала вампирша, провожая их взглядом. — Они даже не понимают, что играют с огнём. Она перевела взгляд на портрет Паолы, блеснувший в утреннем свете. На миг ей показалось, что девочка на картине улыбнулась. — Не переживай, — тихо сказала Элеонора. — Они не смогут ничего сделать. Тишину улицы разрешал ветер за окном и солнце, медленно поднимающееся над Мистик Фолз, солнце, которому не было дело до чужих трагедий и драм сердца. За стеклянными витринами Мистик Гриля кипела обычная жизнь маленького городка - беззаботная, громкая, худая. За столиком у дальнего окна, откуда открывался лучший обзор на парковку, сидели те, кто давно забыл, что такое беззаботность. — Итак, она просто захлопнула дверь перед вашими носами? – Кэролайн Форбс отставила бокал с соком, сверля взглядом братьев Сальваторе. – Вы даже не попытались заговорить ей зубы? — Мы пытались, – лениво отозвался Деймон, развалившийся на стуле так, будто собирался здесь ночевать. – Её зубы острее моих. Знаешь, есть люди, с которыми бесполезно спорить. Она из их числа. Стефан молчал, сжимая в ладонях кружку с остывшим кофе. Елена сидела рядом, поджав губы. Мысли её всё ещё были там, в доме Элеоноры, где она успела заметить то, что скрывалось за широкой спиной вампирши. — На стене у неё висела картина, – тихо сказала Елена, словно разговаривая сама с собой. – Старая. Я не разглядела лица, но… там была девушка. Кэролайн нахмурилась. — И что? У древних вампиров полно старых картин. У Стефана в подвале вообще коллекция антиквариата, которой позавидует любой музей. — Дело не в картине, – Елена посмотрела на Стефана. – Дело в том, как она на неё посмотрела. Как будто… не знаю. Деймон фыркнул, потягивая виски. — Ты начинаешь везде видеть знаки. Может, тебе пора к психологу? Или хотя бы к священнику? — Дай ей сказать, – осадила вампира Кэролайн, подавшись вперёд. – Что ты заметила? — Элеонора сказала: «Не смотри туда, куда тебя не приглашали». И в её глазах… там было что-то такое, от чего мне стало страшно за неё, наверное... — За древнюю вампиршу, которая живёт неизвестно сколько и убивает людей пачками? – Деймон картинно закатил глаза. – У тебя слишком доброе сердце, Елена. Тебя это когда-нибудь убьёт. — Её уже пытались убить, – негромко сказал Стефан. – Несколько раз. И она выжила. Все повернулись к нему. Кэролайн прищурилась: — Ты говорил, что знал её. Как долго? — Достаточно. – Стефан отодвинул кружку. – Мы встретились… давно. В начале прошлого века. Она была не такой, как сейчас. — А теперь? – спросил Джереми, до этого молчавший и просто слушавший. Он сидел чуть поодаль, обхватив пальцами бутылку с колой, и в его глазах светилось то самое любопытство, которое уже не раз заводило его в неприятности. – Теперь она чудовище? Стефан замялся. Посмотрел на Елену, потом на Деймона, потом снова на Джереми. — Она потеряла дочь, – сказал он наконец. – Много лет назад. И до сих пор не оправилась от этого. Всё, что она делает сейчас - это месть. Я не уверен, что она сама это знает. — Потеряла дочь? – Елена подалась вперёд. – У неё была дочь? — Была, – глухо ответил Стефан. – Приёмная. Её звали Паола. И она погибла. — Как? – спросила Кэролайн. Стефан не ответил. Он смотрел куда-то в окно, где на улице как раз остановилась знакомая машина. — От того, кто сейчас заходит, – тихо сказал он. Дверь ресторана звякнула колокольчиком. Элеонора вошла первой - в чёрном плаще, с влажными от утреннего тумана волосами. На лице её застыло выражение спокойствия, но в глазах плескалась такая усталость, что у Елены и Кэролайн перехватило дыхание. Следом за ней, практически наступая на пятки, вошёл Никлаус. В своём теле. С той самой наглой полуулыбкой, которая, казалось, приклеилась к его лицу навсегда. — Я сказала, не ходи за мной, – бросила Элеонора, не оборачиваясь. — А я сказал, что не оставлю тебя, – мягко ответил Клаус. – Мы оба знаем, кто из нас более упрямый. — Ты псих. — Твоя любимая черта, радость моя. Деймон, наблюдавшей за этой сценой, не сдержал усмешки. — Вот это я понимаю - семейная идиллия. Майклсоны, вы такие милые, когда ругаетесь. Прям как старые супруги. Клаус перевёл на него взгляд. На долю секунды в его глазах мелькнула ярость, но Элеонора положила руку ему на грудь - жест, который мог быть и просьбой, и предупреждением. Хотя, Деймон всё-таки был в чём-то прав. Элеонора всё ещё носит фамилию Майклсон. — Не трать на него время, – сказала она. – Он не стоит ни одной твоей капли крови. — О, она меня защищает, – Деймон прижал руку к сердцу. – Я тронут. — Она тебя спасает, – поправил Клаус, проходя к барной стойке. – Ты даже не представляешь, как близко был к смерти. Элеонора двинулась к тому столику, где сидели Елена и остальные. Остановилась в двух шагах, скользнув взглядом по их лицам. — Вы всё ещё здесь, – констатировала она. – Думаете, я сменю гнев на милость? — Думаем, ты единственная, кто может нам помочь, – сказала Елена, и в её голосе снова прозвучала та самая нота отчаяния. — Я уже сказала: я ничей союзник. — А кто тогда этот? – Джереми, до этого молчавший, кивнул в сторону Клауса, который делал вид, что не слушает, заказав у бармена что-то неразборчивое. Элеонора посмотрела на мальчишку. Впервые - в упор, не отводя глаз. В его взгляде не было страха. Только любопытство. И какая-то странная, почти детская готовность принять ответ, каким бы он ни был. — Это мужчина, – сказала она наконец, – разбил мне жизнь. И он же пытается её склеить, не понимая, что некоторые вещи нельзя починить. — А ты? – Джереми не отводил взгляда. – Ты его простила? Вопрос повис в воздухе. Клаус замер у барной стойки, даже не поднеся бокал к губам. Елена затаила дыхание. Деймон смотрел на сцену с явным любопытством. Элеонора долго молчала. А потом ответила голосом, в котором не было ни капли прежней иронии: — Я ещё не решила. Она развернулась и направилась к выходу, но на пороге остановилась. — Не лезьте в прошлое, которого вы не знаете, – бросила она, не оборачиваясь. – Там можно умереть. Дверь за ней закрылась. Клаус проводил её взглядом, допил виски, положил на стойку деньги и пошёл следом - неторопливо, но уверенно. — И всё-таки, – сказал Деймон, когда дверь за Майклсонами закрылась, – она ему нравится. — Он её любит, – поправил Стефан. – Это не одно и то же. — А она его? Стефан посмотрел на окно, за которым уже скрылись две фигуры. — Она не знает, – тихо сказал он. – И это страшно. В любой момент может решить отомстить по чёрному, или наоброт, поцеловать и встать на его сторону. За столиком повисла тишина. — Ты сказал, её дочь звали Паола, – нарушила молчание Елена. – Ты знаешь, что с ней случилось? Стефан побледнел. Деймон перестал ухмыляться. — Елена, – начал было Стефан, но она перебила: — Если мы хотим понять, как победить Клауса, нам нужно знать всё. Включая это. Стефан встал, отодвинул стул. Посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом. — Паола была дочерью Элеоноры. И Клаус убил её. Никто, кроме них самих, не знает, как это произошло. Но Элеонора всегда считала, что он мог остановиться. И не остановился. — Боже, – выдохнула Кэролайн. — Вот почему она его ненавидит, – добавил Стефан. – И вот почему она не может быть с ним. Но и без него - тоже. — Давно известный факт в нашем, сверхъестественном мире, Клаус и его жена росли вместе. — добавила Дэймон, всповнив шёпот Роуз в ночь, когда ему пришлось убить её. — Так вот что она прячет за той картиной, – прошептала Елена. – Лицо своей погибшей дочери. — Не смей заговаривать с ней об этом, – резко сказал Стефан. – Если ты дорожишь своей жизнью. Он вышел, оставив остальных в тишине. Джереми, глядя в окно, за которым уже никого не было, тихо спросил: — А она… какая она была? Паола? Никто не ответил. Только ветер за окном шелестел листьями, да где-то вдалеке хлопнула дверь машины - и затихла. День тянулся своей чередой. Элеонора старательно игнорировала Никлауса, пока тот вился вокруг неё подобно сети. Джереми сидел в дальнем углу, где пахло старой бумагой и пылью, а свет едва пробивался сквозь грязные окна. В наушниках играла музыка, которую он не слышал. Мысли путались, взгляд скользил по строчкам учебника, не в силах удержаться. Перед ним на столе лежал раскрытый скетчбук, последний его набросок так и остался незаконченным. Тёмные линии, тяжёлые тени, фигура женщины, стоящей спиной. Он не знал, почему рисовал её, просто она пришла сама в сознание юноши. Дверь библиотеки скрипнула, пропуская лёгкий сквозняк. Джереми не поднял головы, мало ли кому вздумалось читать в такое время. Но бесшумные шаги остановились прямо напротив его стола. Он оторвал взгляд от бумаги и замер. Элеонора стояла перед ним - в чёрном пальто, с влажными от дождя волосами, без всякой компании, как утром в баре. В библиотеку она явно пришла не за книгами. — Ты, — выдохнул он, не зная, что ещё сказать. Плечи парня заметно напряглись, и сколько бы он не думал о словах Бонни, мысль, что эта женщина хочет использовать его сестру в корыстных целях - явно не радовала юного Гилберта. — Узнал, — констатировала она. — Хорошо. Она села напротив, не спрашивая разрешения, положила руки на стол и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В тени лампы её глаза казались почти чёрными. — Я не хотел тебя видеть, — сказал Джереми, возвращая себе самообладание. — Вообще-то, я не хочу видеть никого из вашей компании. — Честно, — Элеонора кивнула, и в этом кивке не было осуждения. — Хорошее качество. Ныне, действительное редкое. Она перевела взгляд на скетчбук. — Можно? Не дожидаясь ответа, она повернула его к себе, разглядывая рисунок. — Тёмная женщина, — тихо сказала она. — Спиной к миру. Ты себя рисуешь? — усмехнулась вампирша, явная довольная гримасой на лице парня. — Я рисую то, что вижу, — буркнул Джереми, возвращая скетчбук на место. — Слушай, я не знаю, зачем ты пришла, но если думаешь, что я стану шпионить для тебя за своей сестрой… — Я ничего от тебя не хочу, — перебила его Элеонора. — Кроме одного: Бонни тебе уже сказала, что я не так ужасна, как кажется. Я знаю, вы говорили и знаю, что она жива. Джереми напрягся. — Ты следишь за нами? — Не слежу. Просто знаю. — Она откинулась на спинку стула, не отрывая от него взгляда, да махнув рукой. — Ваша маленькая ведьмочка довольно откровенна, когда уверена, что её никто не слышит. Но ты ей не веришь, верно? Ты не веришь, что я могу быть не врагом. — А разве это не так? — Джереми подался вперёд, в его глазах загорелся упрямый огонь. — Моя сестра может погибнуть из-за этого ритуала. А ты… ты помогаешь Клаусу? Или нет? Я не понимаю! Никто не понимает! — Я помогаю себе, юный Гилберт, — спокойно сказала Элеонора. — В этом городе, в этой истории, в этой войне героев нет. Есть только те, кто выживает, и те, кто умирает. Я хочу выжить и я хочу, чтобы выжили те, кто мне дорог. — И кто же тебе дорог? Вопрос повис в воздухе. Элеонора смотрела на него так долго, что Джереми уже открыл рот, чтобы сказать «забудь», но она ответила. — Ты был бы удивлён, Джереми Гилберт, от осознания, кто именно мне дорог. Некоторые люди… они цепляют тебя не потому, что ты хочешь, а потому, что напоминают о том, что ты потерял... И о том, что мог бы вернуть. Она перевела взгляд на его скетчбук. — Ты рисуешь, чтобы не забыть. Я знаю это чувство. Джереми нахмурился. — Откуда ты знаешь, что я рису… — Потому что я видела твои рисунки, — перебила она, и в её голосе не было издёвки. — Ты талантлив, Джереми. Я знаю, что говорю. И ты вкладываешь в них то, что не можешь сказать словами. Он растерянно моргнул. Никто, даже Елена, никогда не говорил ему ничего подобного. — Зачем ты это говоришь? — спросил он тихо. — Потому что Бонни права, — Элеонора поднялась, собираясь уходить. — Я не так ужасна, как кажется, но это не значит, что я безопасна, — хмыкнула она, пожав плечами. — Никто не безопасен в этой игре в кошки-мышки. Она уже направилась к выходу, но на полпути остановилась, сняла с плеча небольшую холщовую сумку и положила её на край стола. — Это тебе, — сказала она. — Новый скетчбук. С хорошей бумагой... Не той, что размазывается от первого прикосновения, думаю, тебе пригодится. Джереми раскрыл рот, не зная, что сказать. — Я… я не возьму. — Возьмёшь, — усмехнулась Элеонора. — Потому что тебе нужна причина, чтобы не бояться меня, ну, или чтобы поверить. Просто возьми. Она растворилась в воздухе, да так быстро, что он даже не заметил, как она вышла. Только сумка осталась на столе, да лёгкий запах её духов - лаванды и чего-то цитрусового, живого. Джереми медленно открыл скетчбук. Первая страница была пуста. Только на полях, в самом углу, кто-то, видимо, сама Ливия, набросала маленький угольный рисунок. Глаза. Чьи-то глаза, полные тоски и надежды. И подпись - "Э.Л.М-Х" - аккуратным, тонким почерко. Он не знал, чьи глаза были. Но почему-то подумал о Елене. Элеонора вышла из библиотеки, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, прогоняя остатки чужих запахов - старой бумаги, пыли и юношеского максимализма, которым так отчаянно пахло от Джереми. Она сделала несколько шагов по пустынной улице, позволяя тишине окутать себя. Но тишина длилась недолго. Шаги, знакомые, те, что она узнала бы среди тысячи, даже спустя века. — А я уж думала, что оторвалась от тебя. Ты следишь за мной, Никлаус? — спросила она, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, почти скучающе. — Слежу? — Его голос раздался совсем рядом, он обошёл её и встал напротив, загораживая дорогу. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах плясали те же искорки, которые она помнила ещё с детства. Однако Элеонора обошла его и вновь продолжила свой путь, в прочем, Никлаус не отставал от неё. — Я просто оказался поблизости. Обычное совпадение. — Ты никогда не верил в совпадения. — А ты никогда не верила мне. — Он склонил голову, разглядывая её с той же хищной нежностью, с какой всегда смотрел. — Но я не об этом. Зачем ты к нему ходила? Элеонора наконец остановилась, развернулась к нему лицом и скрестила руки на груди. Жест защитный, но для Клауса вполне привычный. — А ты, значит, уже и за мальчишками следишь? Как трогательно. Неужели боишься, что я его переманю в свою армию? — она усмехнулась. — Поверь, Ник, если бы я хотела создать собственную армию, я бы начала с кого-то постарше и с более крепкими нервами. Например, Элайджа, а может быть и Финна из гроба достала бы. — Я не боюсь, — он сделал шаг ближе, и она не отступила. Это был их вечный танец в вальс - шаг вперёд, шаг назад и ни один не уступает. — Я просто хочу понять, что ты задумала. Ты не из тех, кто раздаёт подарки просто так. Особенно, талантливым мальчишкам с большими глазами. — Может, я просто решила стать добрее, — Элеонора пожала плечами, изображая безразличие. — Скучно быть злой все тысячу лет, знаешь ли. — Ты не добреешь. — Он покачал головой, и в его голосе мелькнула та самая усталость, которую она слышала в их последний разговор, и на деле, это даже начинало раздражать вампиршу. — Ты ищешь способ заполнить пустоту. Я знаю, что это такое. — Ты ничего не знаешь, — отрезала она, но в голосе не было прежней ярости, только бесконечная усталость. — Тогда скажи мне. — Он шагнул ещё ближе, разделяющее их расстояние сократилось до пары сантиметров. Она чувствовала запах его одеколона, новый, но похожий на тот, из-за которого когда-то кружилась голова. — Что ты ищешь, Ливия? Ты приходишь к мальчишке, который даже не знает, кто ты на самом деле. Ты даришь ему подарки. Ты смотришь на него так, будто он тебе дорог. Но он тебе не дорог. Он просто… Она перебила его, и голос её прозвучал острее бритвы. — Он напоминает мне о том, что я потеряла. Ты это хотел сказать? — Она подняла на него глаза, и в них горел старый огонь, тот же, от которого даже Клаус иногда отступал. — Он рисует, Ник. Он вкладывает в рисунки то, что не может сказать словами. Он смотрит на мир так, будто пытается запомнить его, прежде чем он исчезнет. Он напоминает мне тебя в прошлом, он напоминает мне Паолу. И это - единственная причина, по которой я вообще разговариваю с ним. Клаус замер. Имя Паолы повисло между ними, как лезвие. Он не отвёл взгляда, но она видела - он сжал зубы, его челюсть напряглась, на секунду его сердце замерло. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я знаю, что прошлое и Паола всегда будут между нами. И я никогда не смогу это исправить. — Ты прав, — ответила она. — Не сможешь. Тишина. Ветер завывал где-то вдалеке, гнал по мостовой первые сухие листья. С минуту они просто стояли, глядя друг на друга, разделённые вечностью и всего лишь шагом. — Но я не прошу тебя забыть, — наконец сказал он, и в голосе его было что-то новое, не привычная одержимость, а скорее мольба в прощении, которую он не получит. — Я прошу только дать мне шанс быть рядом. Не для того, чтобы заполнить пустотую, а чтобы эта пустота не была такой тяжёлой для нас двоих. Элеонора долго смотрела на него. В его глазах не было привычной маски, только то, что она видела редко. Искренность, боль, в конце концов надежда. — Ты не меняешься, — прошептала она. — Ты всегда хочешь большего, чем я готова дать. — А ты всегда даёшь больше, чем я заслуживаю, — ответил он. В этот момент где-то далеко хлопнула дверь машины, и тишина рассыпалась на тысячи мелких осколков. Элеонора отступила на шаг, не побежала, нет, но поставила между ними дистанцию, которую он не мог пересечь просто так. — Иди домой, Никлаус, — сказала она. — Не сегодня. Я устала. Она развернулась и пошла в сторону своего дома, не оглядываясь. Клаус остался на месте, провожая её взглядом. Он не последовал за ней. Но когда она скрылась за поворотом, он выдохнул и тихо сказал в пустоту: — Я приду завтра. И каждый день, пока ты не скажешь мне остаться.