Часть 1

I'm free to do as I may "Good Riddance" Annapantsu              Бестерий был не из тех, кто кается. Не из тех, кто ищет милосердия. Он видел рыцарей, жаждущих прощения, высматривающих его в глазах живых, выпрашивающих его, как подачку со стола праведников. Он не ждал ни прощения, ни жалости, ни понимания. Его устраивало то, что он видел в их глазах: ужас.       Они же видели перед собой того, кто не склонялся перед их правосудием, не нуждался в отпущении грехов, кто знал себя и был свободен, кто шёл под знамёнами Плети, ведомый собственной волей, а не волей Короля, и не знал пощады. И ничто не пугало их так, как свобода его выбора.       Некоторые считали, что он ничего не чувствует, некоторые приписывали ему эмоции, превосходящие всякое разумение — живые не могут не воображать, пытаясь как-то оживить, приблизить к своему пониманию мёртвых.       Правда была где-то посередине.       Ни один живой не в состоянии ощутить силу голода, жажды крови, ярости, испытываемых рыцарем смерти, и остаться живым. Ни один не способен контролировать подобное. Но рыцарь смерти... рыцарь смерти рождён среди этого хаоса, чтобы идти сквозь него, питаемый своей яростью, бьющей, как кровь из открытой раны, замерзающая на морозе и режущая плоть, как заточенный клинок. Ни один живой не в состоянии осознать эту смесь безразличия и ненависти, равнодушия к жизни и жажды поглотить её.       Бестерий смотрел на них лишённым любопытства взглядом, словно оценивая, стоит ли времени их жизнь и усилий — их смерть. Когда-то, возможно, он сам был таким, и эта мысль рождала в нём лёгкое раздражение. Он отбрасывал его едва заметным движением головы. Раздражение — слабость. Сожаления — слабость. Сомнения — слабость. Просчитай и действуй, просчитай всё до последней детали и действуй безжалостно и без сомнений. Ошибка — слабость.       Бестерий не ошибался.              Рыцарь смерти не поднимал головы. Бестерий смотрел на отблески синего пламени на его броне, на его неподвижную покорную позу — преклонённое колено, согнутая спина, оголённая шея под короткими волосами. Рыцарь ждал, бросив рядом с собой шлем, сжимая в кулаке рукоять окровавленного меча, опираясь на него, как старик на посох. Бестерий презрительно дёрнул уголком рта.       — Я услышу от тебя ещё оправдания? — холодно спросил он.       — Нет, милорд, — глухо ответил рыцарь.       Бестерий поднял от него взгляд.       Где-то там, за каменными стенами, сквозь тучи пробивалось слабое солнце, но в Акерусе не было света, кроме синего огня мертвецких костров, кроме тусклого сияния рун на клинках, кроме искр, рассыпавшихся от наковален в кузнях. Бестерий чуть склонил голову, равнодушно рассматривая покачивающееся полотнище знамени Чёрного Клинка, словно забыв о коленопреклонённом рыцаре. В Акерусе нет места другому свету. И в Акерусе нет места другой воле, кроме его.       — Значит, ты позволил одному из них уйти, — сказал Бестерий, не отводя взгляда от знамени.       — Да, милорд, — ответил рыцарь. — Их было слишком много...       — Шшш... — остановил его Бестерий, и рыцарь осёкся.       Он был из верных. Бестерий знал, что есть те, кто недоволен, кто не принимает его власть, но этот был не из них. Он отдавал свою преданность ему. Вместе, впрочем, со своими промахами. Так если положить на весы твою преданность и твои ошибки, какая чаша склонится ниже? Не всё ли равно, продолжишь ли ты ходить по этой земле, неласковой к мертвецам, будто не они удобряют её и дают ей силу для новой жизни, или ляжешь в неё, завершив круг?       Он знал их всех, каждого, кто не готов был склонить перед ним голову. Каждого, кто замышлял против его власти. Рабы, освободившиеся от цепей и не знающие, что делать со своей свободой, когда Ледяная Скорбь не натягивала поводья, заставляя их закусывать удила и рваться вперёд, ведомых чужой волей. Или служившие по своей воле, но по той же причине. Кто-то из них умрёт, кто-то сделает верный выбор. В конечном итоге — не всё ли равно? В счёт идёт лишь то, кто из них будет полезен.       Так что же с тобой, рыцарь? Какая чаша ляжет в мою руку, когда смерть держит весы?       Двое стражников в паре метров за спиной рыцаря стояли, не шевелясь. Бестерий скользнул по ним взглядом. Один из них был предан ему, второй — нет. Для каждого придёт своё время.       Много проклятых — и мало достойных. Много сильных — и мало равных. Много покорных — и мало верных.       Он медленно обошёл рыцаря и встал за его спиной, между ним и стражниками. Рыцарь ждал.       Бестерий достал мечи, и лязг железа отдался эхом под каменным сводом. Так же медленно, не торопясь, Бестерий подвёл один из клинков к шее рыцаря, почти положив его тому на плечо. Второй он отвёл в сторону, держа на весу, будто не мог решить и примеривался, как удачней нанести удар.       Рыцарь ждал. Бестерий слышал, как он с хрипом коротко втянул в себя воздух, и только. Ни слова, ни движения. Весы в руках смерти качнулись.       Бестерий наклонился.       Рыцарь не шелохнулся.       Бестерий приблизил губы к его уху и тихо сказал:       — Больше... не ошибайся.       Рыцарь ещё выдыхал, когда Бестерий молниеносно развернулся, взметнув мечи, рубанул ими крест-накрест — и голова одного из стражников упала на пол. Бестерий не глядя переступил её, когда она подкатилась ему под ноги и ткнулась затылком в сапог коленопреклонённого рыцаря.       — Встань, — сказал Бестерий, не оборачиваясь.       Второй стражник — тот, что был предан ему — лишь склонил голову и едва заметно повёл плечом, когда обезглавленное тело упало, чуть не задев его.       Рыцарь поднялся, подобрал шлем и обернулся к Бестерию.       — Вели слугам убрать здесь, — бросил ему Бестерий через плечо.       — Да, милорд, — ответил рыцарь.              В Акерусе есть только одна воля. У рыцарей Чёрного Клинка есть только одна цель.       Я указываю её.