Глава 43. Прощание

В кабинете, залитом трепещущим оранжевым светом камина, царила привычная, почти священная тишина. Её ритм отбивало потрескивание смолистых поленьев и мерный, убаюкивающий шелест пергамента под острым пером Регулуса. Он погрузился в работу над счетами — монотонным, почти механическим трудом, позволявшим на время выстроить хрупкую стену между ним и тем кошмаром, что царил за стенами поместья. Каждая цифра, каждая строка были гвоздем, вбитым в эту стену, дарующим иллюзию контроля и порядка.. Вдруг пламя в камине вздрогнуло, будто от невидимого удара, сжалось в яркий, раскаленный шар и яростно вспыхнуло, отбросив на стены пляшущие, искаженные тени. Среди золы и поленьев, как джинн из дымной ловушки, проступило знакомое надменное лицо Люциуса Малфоя. — Блэк, — голос Люциуса прозвучал ровно, но без обычной протяжной небрежности. — Надо поговорить. С глазу на глаз.  Холодная волна предчувствия пробежала по спине Регулуса. Он медленно, слишком медленно, будто противясь каждому движению, отложил перо. Он поднялся, ощущая, как тяжелеют ноги, и короткий путь к камину показался бесконечным. — Говори. Я один, — голос Регулуса прозвучал чуть хрипло, он продиктовал эти слова усилием воли. — Речь о том самом пророчестве, — прошептал Люциус, и эта театральная таинственность, излишняя для магии огненной связи, лишь подчеркивала степень его напряжения. — Мне удалось.. добыть кое-какие сведения. Неполные, но значимые. Ребенок, о котором говорилось в пророчестве, должен родиться в конце июля. «На исходе седьмого месяца» — такова была формулировка. Регулус почувствовал, как с его плеч скатывается тяжелый груз, но почти сразу же на его место ложился новый, куда более гнетущий. Цисси, по всем расчетам, должна была родить в начале лета. Их с Ви малышка... их маленькая Асцелла... должна была появиться на свет в августе. Казалось бы, они вне досягаемости этого слепого меча судьбы. Но едва он попытался ухватиться за это облегчение, как на его место, медленно и неумолимо, как ледник, наползала новая тяжесть, куда более гнетущая и страшная. — Хорошо, — выдохнул он, и его голос прозвучал отстраненно, будто доносясь из другой комнаты. — Значит, Цисси и ваш ребенок в безопасности. — Он уже не смотрел на лицо в пламени, его взгляд был обращен внутрь себя, в пугающую бездну новых размышлений. — Так ваш ребенок тоже не попадает под это пророчество, — Люциус нахмурил свои белесые брови, в его голосе прозвучали нотки нетерпения. — Можно выдохнуть, Блэк. Мы не в зоне поражения. — Да, Ви должна родить в августе, в середине или даже к концу лета, но... — Регулус замолчал, подбирая слова, которые были острее битого стекла. — Но нельзя же исключать... преждевременные роды. Ледяная рука сдавила сердце Регулуса. Мысль о том, что его ребенок, его крошечная Асцелла, может появиться на свет всего на несколько недель раньше и попасть под лезвие этого непонятного, но безошибочно зловещего пророчества, вселила в него животный, первобытный ужас. — Салазар, Блэк! Не нагнетай! — лицо Люциуса в огне исказилось гримасой раздражения и, возможно, отблеском того же страха, который он так старался подавить. — Хватит выискивать призраков там, где их нет! Все будет нормально. Ребенок родится в свой срок, здоровым и сильным. Главное, что ни мой, ни твой ребенок не попадают под прямое указание этого пророчества. Не нужно изводить себя мыслями о том, что может никогда не случиться! — Да... да, ты прав, — Регулус механически кивнул, заставляя свои мышцы подчиниться. Голос его был пустым, выгоревшим. — Спасибо за информацию, Люциус. — Береги свою семью, Блэк, — произнес Люциус, и в его тоне внезапно проступила неожиданная, несвойственная ему серьезность, на мгновение сорвавшая с него маску циничного аристократа. После этих слов пламя снова взметнулось, и лицо его растворилось в вихре искр и пепла. Регулус медленно, будто неся на плечах невидимую ношу, отступил от камина и тяжело рухнул в кресло. Он откинул голову на высокую спинку, сомкнув веки, но за ними не было желанной темноты — лишь танцующие пятна огня и искаженный ужасом образ крошечного личика его нерожденной дочери. Тот хрупкий покой, который он с таким трудом выстраивал по кирпичику в стенах этого дома, рассыпался в прах, уничтоженный одним разговором. Призрак угрозы, коварный и неосязаемый, проник сквозь самые мощные защиты, сквозь заклинания и стены, и теперь навсегда поселился в самом сердце его убежища — в его душе.

***

Часы, проведенные в ожидании, тянулись мучительно и бесконечно, каждая минута — словно камень, падающий в бездонный колодец тревоги. Регулус не находил себе места. Он бесцельно бродил по кабинету, его пальцы нервно скользили по корешкам старинных фолиантов в резных кожаных переплетах, он безуспешно пытался сосредоточиться. Буквы расплывались перед глазами, плясали и превращались в хаотичные, бессмысленные узоры, в которых он тщетно пытался разглядеть ответы. Монотонное тиканье напольных часов с маятником отдавалось в его висках назойливым, неумолимым стуком, отсчитывающим секунды до неизвестной беды. Где Кричер? Даже самый сложный приказ не должен был занимать так много времени. Нервы его были натянуты до предела. Наконец, он не выдержал. — Кричер! — его команда прозвучала резко, властно, нарушая тишину. В ответ — лишь гнетущая тишина, далекий шум ветра за окном. — Кричер! — в его голосе, обычно таком холодном и сдержанном, впервые зазвенела откровенная, дикая, неконтролируемая паника. Она прозвучала неприлично громко в этой торжественной тишине кабинета. Ничего. Ни звука, ни привычного щелчка, предвещавшего появление верного слуги. Сердце заколотилось в бешеном, аритмичном ритме, громко стуча в ушах. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, собрав всю свою волю в кулак, и крикнул в третий раз, вкладывая в зов всю силу своей магии, всю власть крови и древнего заклятия, связывавшего его с этим существом:  — Кричер, появись немедленно!  Воздух в центре кабинета содрогнулся и с болезненным, едва слышным хлопком, больше похожим на предсмертный хрип, выплюнул маленькую, согбенную фигурку. Регулус ахнул, отшатнувшись. Это был Кричер, но будто бы его тень, его изможденный призрак. Эльф еле стоял на своих тонких, дрожащих ножках, его огромные, выпученные, похожие на блюдца глаза были застывшими масками невыразимого, запредельного ужаса. Все его тело били крупные, неконтролируемые судороги, сотрясавшие его хрупкий каркас. С мокрых отрепьев, в которые он был одет, капала соленая вода, неся с собой тошнотворный запах тины, гнили и отчаяния. — Х-хозяин... з-звал... Кричер... слышал... — просипел эльф, и его голос, хриплый и сорванный, тут же сломался, перейдя в громкий, душераздирающий, почти животный рев, полный такой первобытной агонии, что у Регулуса похолодело внутри. Он ломал свои длинные, узловатые пальцы, царапая ими грудь, будто пытался вырвать оттуда память о кошмаре. — Кричер, успокойся! Немедленно! — приказал Регулус, вскакивая и подходя к нему. Его собственные руки дрожали. — Что случилось? Где ты был? Но от эльфа невозможно было добиться ничего, кроме безумных, отрывочных слов: «Темный... пещера... вода... мертвые руки... жгло... так жгло внутри...». Он выл, захлебываясь солеными слезами и памятью о кошмаре, который навсегда впился в его сознание когтистыми лапами. — Успокойся! Приди в себя! — Регулус схватил его за худые плечи, стараясь не смотреть на его искаженное страхом лицо. — Я приказываю тебе взять себя в руки! Иди к себе и приведи себя в порядок.  Кричер, всхлипывая и бормоча что-то невнятное о холодных руках и жажде, с трудом поднял дрожащую, как в лихорадке, руку и щелкнул длинными пальцами. Его фигура дрогнула и исчезла с тихим всхлипом. Прошел час, может больше. Регулус не находил себе места, его шаги отмеряли тревожную дорожку от камина к окну и обратно. Он чувствовал, как ледяная змея страха разворачивается в его животе. Когда эльф наконец появился снова, он был чист, одет в свежие, хоть и столь же жалкие, тряпки, но тень невыразимого ужаса навсегда запечатлелась в глубине его выцветших глаз, став их неотъемлемой частью. Только тогда, под строгим, но уже более мягким, почти человеческим взглядом хозяина, он смог, запинаясь, сбиваясь и снова начиная, выложить свою ужасную, невозможную историю. Он рассказал о Темном Лорде, о страшной пещере, скрытой в скалах, о черной, как сажа, воде огромного подземного озера. О каменной лодке, что сама плыла по воде. О чаше на островке, полной зеленого, зловеще мерцающего зелья. О том, как Лорд заставил его выпить это зелье — глоток за глотком. О том, как оно жгло внутренности огнем, заставляя кричать от боли, и воскрешало в памяти самые темные, самые унизительные воспоминания, заставляя переживать их снова и снова.  А потом... потом его, обессиленного, измученного и умирающего от жажды, просто бросили, как ненужный инструмент. И когда он, обезумев от мук, пополз к воде, чтобы напиться, из черной, неподвижной глубины полезли бледные, распухшие, склизкие руки мертвецов, холодные и цепкие, как удавы, пытаясь утащить его в свою ледяную, вечную могилу. Он уже почти сдался, почувствовав леденящее прикосновение склизких пальцев на своей шее, когда сквозь пелену агонии и безумия услышал далекий, спасительный, как луч света в кромешном аду, зов хозяина и, собрав последние крохи магии и воли, вырвался из цепких объятий и телепортировался домой. Регулус слушал, и по его телу прокатывались волны леденящего шока, горького разочарования и полного, абсолютного непонимания. Зачем? Ради чего весь этот театр жестокости, эта бессмысленная пытка старого, верного слуги Дома Блэк?  — Ты отведешь меня туда, — прозвучал его приказ, тихий, но твердый, когда Кричер, наконец, замолчал, безвольно опустив свою большую голову на колени. — Нет, хозяин, нет! — взмолился эльФ, падая перед ним на колени и заламывая руки. — Опасность! Там ужас. Мертвецы в воде! Хозяину туда нельзя! Кричер не может! — Это не просьба, Кричер, — голос Регулуса стал тихим, как шелест страниц, но в нем зазвенела сталь, алмазная твердость, не допускавшая возражений. Его глаза сузились, в них горел холодный огонь решимости. — Это приказ твоего хозяина. Ты отведешь меня в ту пещеру. Ты поможешь мне проникнуть внутрь.  И Кричер , рыдая и причитая, повиновался. Они очутились на пустынном, негостеприимном побережье. Ветер с моря выл, как голодный зверь, хлестал их лица ледяной соленой водой. Кричер, мелко дрожа, словно осиновый лист, указал дрожащим, скрюченным пальцем на почти невидимую, замаскированную самой природой и, возможно, темной магией, щель между двумя острыми скалами. Внутри пахло сыростью, солью, смертью и чем-то древним, забытым, не принадлежащим этому миру. Их ждало огромное подземное озеро, черное и безмолвное, его маслянистая поверхность не колыхалась, будто это была не вода, а расплавленная ночь, жидкая тьма.  Они нашли ту самую, зловеще красивую лодку, выдолбленную из черного камня, и молча, словно на похоронах, пересекли зловещую гладь. И вот они на островке — крошечном клочке камня посреди ничего, в самом сердце этого подземного царства смерти. И на нем — та самая каменная чаша, полная того самого, мерцающего зеленым фосфоресцирующим, ядовитым светом зелья. Регулус заглянул внутрь, и его взору предстал золотой медальон с инкрустированной изумрудами змеиной буквой «S». Слизеринец в нем, потомок древнего рода, воспитанный на легендах о своем основателе, мгновенно, с безошибочной уверенностью узнал реликвию. Подлинную реликвию Салазара Слизерина. Подделка? Нет, не могло быть и речи. Темный Лорд, с его маниакальным стремлением к подлинности, власти и наследию великих, не стал бы охранять подделку такими изощренными, ужасающими и могущественными чарами. Значит, подлинник. Но зачем? Сентиментальность? Коллекционирование? Абсурд, смехотворно и нелепо. Для Волан-де-Морта не было ничего святого, кроме его собственной власти. Вернувшись домой, в обманчивую тишину и безопасность своего кабинета, где тлели угли в камине, Регулус заперся на все замки. Он чувствовал, что стоит на пороге страшной, чудовищной тайны, и отступать было уже некуда. Он перебирал в уме факты, как четки, выстраивая их в жуткую, неопровержимую логическую цепь. Мания величия Волан-де-Морта. Его патологический, всепоглощающий, животный страх смерти, который он так тщательно скрывал за маской непобедимости. Странные, пугающие перемены в его внешности — все более змеиные черты, красные, с вертикальными зрачками глаза, в которых не осталось ничего человеческого. Древние, запретные трактаты по темной магии, мимоходом увиденные в семейной библиотеке Блэков. Легенды о способах обмануть смерть, о крестражах.... И вдруг, словно вспышка ослепительной молнии в кромешной тьме, его осенило. Все части головоломки со страшным, оглушительным щелчком встали на свои места. Крестражи. Древнейшая и самая оскверняющая, самая грязная магия, требующая величайшей, немыслимой цены — расчленения, разрыва собственной души через акт холодного, осознанного убийства. Медальон Слизерина не был просто трофеем или артефактом. Он был сосудом. Контейнером. Футляром. Частью души самого Темного Лорда. Регулус почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки, а в животе все сжалось от тошноты. Он служил не просто тирану или фанатику. Он присягал на верность монстру, чудовищу, которое ради бессмертия совершило самое неестественное, самое отвратительное действо, какое только можно представить, разорвав самое святое, что есть у волшебника. И этот монстр, это ходячее извращение магии и жизни, угрожал его жене, его нерожденной дочери, его дому. Мир, в котором будет безраздельно, целую вечность править Волан-де-Морт, не будет миром. Это будет ад, вечная ночь, и его Асцелла будет обречена жить в нем, дышать этим ядом. Решение созрело мгновенно и было непоколебимым. Оно пришло без сомнений, без страха, с холодной, кристальной ясностью. Он должен уничтожить крестраж. Он должен сделать это не ради света, не ради добра, а ради них. Ради Ви. Ради Асцеллы. Ради того, чтобы у его дочери было светлое будущее.  Он нашел через доверенных, предельно осторожных лиц искусного ювелира-полукровку, не задававшего лишних вопросов, и заказал у него точнейшую, неотличимую на вид копию медальона. План был до безобразия прост и до ужаса, до безумия опасен: вернуться в пещеру, выпить зелье, подменить крестраж, вынести его из ловушки и найти способ уничтожить эту мерзость, этот клочок души тирана, даже если это будет последним, что он сделает в этой жизни.

***

Следующее собрание Пожирателей Смерти проходило в привычной гнетущей атмосфере, пропитанной страхом и подобострастием. Регулус стоял в своей обычной позе — отстраненный, с каменным лицом, но внутри него все кипело. И когда Лорд, его фигура, казалось, впитывающая в себя весь свет в комнате, заговорил о Поттерах и Лонгботтомах, все пазлы в сознании Регулуса сложились в единую, ужасающую и предельно ясную картину. — Их упрямство становится все более досадной помехой, — сиплый, шипящий голос резал тишину.  Лорд говорил о назойливых мухах, о мятежниках, которых нужно раздавить. Ни слова о пророчестве. Ни единого намека на ребенка, рожденного в конце июля. Это была чистая, прикладная политика уничтожения неугодных. И эта ложь, это циничное сокрытие истинных мотивов, вызывали у Регулуса горькую, язвительную усмешку, которую он прятал глубоко внутри. «Конечно, — мысленно кривился он. — Просто несогласные. Как удобно. Как будто и не было какого-то страшного и таинственного пророчества».  Однако, несмотря на внутренний сарказм и отвращение, ледяная волна осознания накрыла его с головой: теперь он обязан был предупредить Сириуса. Немедленно. Без вариантов. Эта мысль билась в его висках в такт бешено колотившемуся сердцу. Он расскажет об опасности Сириусу несмотря ни на что. А как он воспользуется этой информацией — только его дело.  Когда собрание, наконец, подошло к концу, и Пожиратели, шурша мантиями, стали расходиться — одни с лихорадочным блеском в глазах, другие с облегчением на бледных лицах — Регулус ринулся к выходу. Каждый нерв в его теле трепетал, требуя действия, немедленного бегства из этого логова змеи, этого склепа, где сама душа вымораживалась до основания. Он уже почти достиг тяжелой дубовой двери, чувствуя, как спазм в груди начинает отпускать, когда ледяной, безжизненный голос, знакомый до дрожи в коленях, прорезал пространство, пригвоздив его к месту. — Регулус. Останься.  Он замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Ощущение было физическим — будто ледяная вода хлынула за воротник мантии, поползла по позвоночнику, сковывая каждый мускул. Медленно, невероятно тяжело, словно его конечности были закованы в невидимые кандалы, он обернулся. Темный Лорд не двигался, сидя в своем кресле, как изваяние. Пустые, змеиные, красные глаза, лишенные всякой теплоты, как у горного тролля, были прикованы к Регулусу. В них не было ни гнева, ни одобрения — лишь бездонная, инопланетная холодность, изучающая, оценивающая, прожигающая насквозь. — Твой брат. Сириус Блэк, — заговорил Лорд, и каждое слово падало в звенящей тишине, как отравленная игла, вонзаясь в сознание. — Наши источники подтвердили: именно он является Хранителем Тайны, скрывающим Поттеров. — Он сделал театральную паузу, давая этим словам просочиться в самую глубь, отозваться эхом предательства. — Ты, как его брат... у тебя есть уникальная возможность приблизиться к нему. Узнай Тайну. Или.. убеди его раскрыть ее.  Волан-де-Морт слегка наклонил голову, и бледные, тонкие губы растянулись в подобии улыбки, лишенной всякого человеческого тепла. — Используй ваши... семейные узы. Тем более, я слышал, что он стал более благосклонен к семье, даже вернулся в лоно рода после долгого, столь несвойственного блуждания. Ужас, холодный, тошнотворный и всепоглощающий, как воды того подземного озера, затопил Регулуса с головой. Это была не просьба. Не задача. Это была изощренная, безупречно выстроенная ловушка, и он чувствовал, как ее стальные зубья смыкаются вокруг его горла. Лорд прекрасно знал, что Сириус, этот упрямый, яростный, бесстрашный пес, для которого понятия чести и дружбы были не пустым звуком, а сутью бытия, никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под пытками и ни под уговорами, не предаст Джеймса Поттера. Никогда.  Значит, истинной целью был он сам, Регулус. Неудачное выполнение приказа. Недостаток рвения. Прекрасный предлог для расправы. Мелькнула безумная мысль: «Неужели Лорд прознал о том, что Кричер выжил? Но как?» Кричер не выходил за пределы коттеджа в Корнуолле, даже на Гриммо не появлялся.  Регулус стоял, не двигаясь, чувствуя, как под тяжелым, пронизывающим взглядом Лорда его собственное тело становится чужим, деревянным. Он мог лишь молча, автоматически, с механической точностью склонить голову в поклоне, скрывая бурю паники и отчаяния за маской послушания. Ни слова протеста, ни просьбы о пояснении. Лишь безмолвное, покорное «да, мой Лорд», застывшее в воздухе. Выйдя на холодный, ночной воздух, он сделал глубокий, прерывистый вдох, но он не принес облегчения. В голове стоял оглушительный гул. Он понял c кристальной, беспощадной ясностью, от которой кровь стыла в жилах: времени на раздумья, на хитрые планы и уловки не осталось. Песок в часах его жизни ссыпался в нижнюю колбу с пугающей скоростью. Действовать нужно было сейчас. Немедленно. 

***

И хоть велик соблазн

по сразу двум идти дорогам.

Нельзя одной колодой карт играть

и с дьяволом, и с Богом. 

***

С резким, приглушенным хлопком Регулус Блэк трансгрессировал в темный проулок, едва не споткнувшись о ящик с гнилыми овощами. Он тут же накинул капюшон на голову, и его черные волосы, всегда такие ухоженные, слились с тенью. Сердце бешено колотилось где-то в горле, а каждый шорох отзывался в висках навязчивым эхом. Никто не следит, никто не видел, — заклинал он себя мысленно, сжимая в кармане мантии рукоять палочки. Холодный металл немного успокаивал.  Нужную квартиру он отыскал быстро в этот раз, его ноги сами понесли его по знакомому маршруту. Он мысленно, с истерической благодарностью, радовался, что Сириус снова переехал в свою старую квартирку, потому что если бы ему пришлось заявиться на Гриммо. Нет. Он бы не выдержал. Не выдержал бы всех этих взглядов брата и родителей вместе, словно в душу смотрящие и все понимающие, но не осмеливающиеся сказать вслух о своих подозрениях.  Регулус замер под дверью, прислонившись лбом к прохладной, шершавой древесине. Минуты шли, каждая — как вечность. Он слышал за дверью приглушенные звуки — шаги, голос Сириуса, что-то упало со звоном. Как же было тяжело. Невыносимо тяжело. Регулус боялся, что Сириус раскусит его с первого взгляда. Раскроет все его тайны, все страхи, как это бывало в детстве. Он всегда видел его насквозь. Собрав всю свою волю в кулак, Регулус постучал — три отрывистых, нервных удара. Внутри все затихло, а затем раздались шаги. Дверь отворилась, и на пороге возник Сириус, в простой футболке, запачканной сажей, с разбитой кружкой в руке. Его глаза, серые, почти такие же, как у Регулуса, расширились от изумления. — Реджи? — он удивленно вскинул брови, почти выронив осколки из рук. Лицо его выражало чистейшее недоумение. — Не ждал тебя сегодня в гости. Что случилось? Проходи, чего стоишь на пороге, как призрак! Регулус переступил порог и вошел в гостиную. Он присел на подлокотник кресла, сжимая и разжимая кулак под мантией. Нервы были на пределе, каждый мускул кричал от напряжения.  — У тебя камин открыт? — голос его прозвучал хрипло и неестественно громко. Он уже выстраивал путь к отступлению. Сириус, убирая осколки волшебной палочкой, кивнул, не глядя на него. — Конечно. Всегда открыт. Надо же Джеймсу было дать возможность вломиться ко мне в любое время дня и ночи. А что? — Так... на всякий случай, — пробормотал Регулус.  Отлично. Значит, он сможет сбежать отсюда в мгновение ока, чтобы Сириус не успел его остановить, не начал допрашивать, не заглянул слишком глубоко в его душу. — Так в чем дело, Реджи? — Сириус отложил палочку и, наконец, повернулся к брату лицом, скрестив руки на груди. Его взгляд стал серьезным, изучающим. — Ты выглядишь так, будто только что видел дементора. Или от него бежал. — Тебе нужно быть осторожнее, — выпалил Регулус, опуская все условности, все их обычные ритуальные словесные дуэли. Слова лились сами, подгоняемые адреналином и страхом. — Лорд знает. Знает, что ты — Хранитель Тайны Поттеров. Им, и особенно их ребенку, грозит смертельная опасность. Из-за какого-то проклятого пророчества. Он не остановится ни перед чем. Никакие моральные принципы его не удержат. Сириус замер. Весь его вид, прежде расслабленный, мгновенно преобразился. Он выпрямился, а его серые глаза, так похожие на его собственные, сузились до двух щелочек. В них вспыхнула сталь. — Что за пророчество? — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине была такая напряженность, что воздух затрепетал. Регулус отвел взгляд, уставившись на трещину на каминной полке. Он пытался собрать мысли в кучу, но они разбегались, как испуганные пауки. Когда он сюда шел, решимости в нем было гораздо больше. Теперь же, под пристальным взглядом брата, она таяла, как снег под солнцем. — Реджи, что за пророчество? — Сириус шагнул ближе, его голос сорвался, в нем зазвучали нотки легкой, но нарастающей паники. — Ты в курсе, о чем оно? Если да, то скажи, мне нужно знать, что конкретно угрожает моему крестнику! Регулус нахмурился и медленно поднял взгляд. Слово «крестник» ударило его с неожиданной силой. Где-то глубоко внутри у него начал закручиваться ужасный, холодный панический узел. Твою же мать, он ему еще и крестник. Это был конец. Приговор. Сириус костьми ляжет, но собственного крестника уж точно защитит. Он был таким — его преданность была фанатичной, слепой и абсолютной. — Крестнику? — переспросил он, и его собственный голос показался ему чужим. — ну да, — тень улыбки тронула губы Сириуса, горделивая и нежная одновременно. — Джеймс и Лили предложили мне стать крестным Гарри. Как тут не согласиться? Забавно, кстати, что меня окружает так много детей, когда я тот еще раздолбай, — он попытался пошутить, но шутка повисла в воздухе, не встретив отклика. Регулус на секунду усмехнулся, это был короткий, беззвучный выдох. Но почти сразу его лицо вновь стало маской серьезности и боли. — Я не знаю подробностей, но… — он заставил себя говорить, повторяя слова, услышанные от Люциуса Малфоя, слова, от которых у него тогда похолодела кровь. — Существует какое-то пророчество, где говорится о ребенке, рожденном на исходе седьмого месяца. Я не знаю, чем этот ребенок может помешать Лорду, но будь начеку, ладно? Если ему известно, что ты Хранитель Поттеров, то они могут нацелиться на тебя. Не подставляйся лишний раз, ладно? Не суйся в пекло. Сам говоришь, что стал крестным. Это же ответственность… Будь ответственнее ради него. Сириус слушал, не перебивая, и мысленно удивлялся тому, как изменился Реджи. Его младший брат, всегда такой робкий и замкнутый, теперь давал ему, Сириусу, наставления о том, как быть ответственным. Он бы непременно пошутил на этот счет, съязвил бы, но внешний вид Регулуса не давал ему покоя. Он был не просто бледным — он был прозрачным, а его глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. — Ты выглядишь ужасно, — констатировал он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а тревога. — Бледный, как смерть, и глаза... глаза горят. Говори прямо, что случилось. Ты в беде? Скажи мне. — Со мной все в порядке, — отмахнулся Регулус, чувствуя, как в горле встает огромный, колючий комок, мешающий дышать. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть его обратно. Он видел, что Сириус не верит. Видел ту самую проницательность, которой всегда боялся. И тогда, поддавшись внезапному, сокрушительному порыву, чувствуя всеми фибрами души, что это может быть их последняя встреча, их последние слова, которые они скажут друг другу в этой жизни, Регулус резко встал. Он шагнул вперед, и, прежде чем Сириус успел среагировать, с силой обнял его. Ему было нечем дышать, будто весь воздух выкачали из комнаты. Острая, режущая боль, острее любого заклинания, сковывала его сердце. Перед глазами, словно в калейдоскопе, пронеслись воспоминания детства: как он, маленький, впечатлительный Реджи, втискивался в кровать к Сириусу после того, как Белла на одной из их общих ночевок запугала их до полусмерти выдуманными историями о призраках, обитающих в темных углах Блэк-хауса. Он помнил тепло братского тела, его уверенность, его смех, который разгонял любые страхи. Старший брат тогда был его единственной защитой, его щитом от всего враждебного мира. Теперь пришла очередь Регулуса защищать его. Так сказать, отплатить за все, что брат когда-либо для него сделал. Сириус всегда о нем заботился, хоть и прикрывал это все насмешками и сарказмом. Это был его собственный, стиль проявления любви. Теперь Регулус это знал.  — Реджи, — голос Сириуса прозвучал приглушенно, он ощутил, как дрожит брат. Он похлопал его по спине, поначалу неуверенно, а потом крепче. — Эй, успокойся. Слушай, что бы ни случилось, ты можешь мне рассказать. Мы всегда... мы же братья, черт возьми. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Регулус с силой сжал зубы до боли, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. Нет. Он не может. Он не может поставить брата перед невыносимым выбором: спасти его, Регулуса, или защитить семью Поттера. Джеймс стал Сириусу больше, чем брат. И если бы раньше Регулус обиделся или разозлился бы на такое, но сейчас уже нет. Он вырос. Он принял свое решение один и один понесет его до конца. — Просто помни, — прошептал Регулус, его голос дрожал и срывался. Он отступил на шаг, высвобождаясь из объятий, и посмотрел брату прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд все — всю свою боль, всю свою любовь, всю свою гордость и все свое отчаяние, все, что не мог сказать словами. — Что, несмотря на то, что было между нами... все эти ссоры, обиды... я всегда знал, что у меня есть брат. Настоящий. И я рад... я бесконечно рад, что в конце концов мы смогли поговорить. Начистоту. Это было важно для меня. Больше, чем ты можешь представить. Не давая Сириусу опомниться, увидеть слезы, выступившие у него на глазах и готовые вот-вот скатиться по щекам, он резко развернулся и, подойдя к камину, бросил горсть порошка, выкрикнув координаты своего дома. Он шагнул в изумрудное пламя, не оглядываясь, чувствуя, как часть его души навсегда остается в этой небольшой квартирке, с его братом.

***

Вернувшись домой, Регулус ощущал, как будто на его плечах лежит незримая тяжесть всего скорбного мира. Он медленно, словно противясь каждому шагу, поднялся по мраморной лестнице, его пальцы скользнули по полированным перилам, не находя опоры. Его сердце, закованное в ледяной панцирь отчаяния, бешено колотилось в груди, предчувствуя то, что ему предстояло сделать.  Дверь в детскую была приоткрыта. Он толкнул ее, и створки бесшумно отворились, впуская его в самый святой и самый болезненный уголок его вселенной. Комната была готова, обставленная с такой любовью и трепетом, что каждое мгновение, проведенное здесь, причиняло ему почти физическую боль, сжимая горло тугой петлей. Воздушные, вязаные качели, которые он сам, смеясь, помогал вешать, поправляя веревки и проверяя узлы на прочность. Подвесная луна и звезды, отбрасывающие на стены при прикосновении дневного света мягкие, танцующие серебристые блики — словно частицы волшебной пыли. Нежно-розовые обои с едва заметным узором из летящих единорогов и вкраплениями серебряных нитей, блестевших в сумерках. Он стоял на пороге, не в силах переступить его, и его сердце сжималось в тисках леденящего предчувствия, такого острого и ясного, что он почти физически чувствовал его вкус — вкус крови и прощания. Он не знал, суждено ли ему вернуться сюда, увидеть, как его дочь сделает свой первый шаг, услышать, как скажет свое первое слово, засмеется, взлетая в этих самых качелях, задевая носочками розовый ковер. Собрав всю свою волю, он вошел. Его взгляд упал на маленький письменный столик из орехового дерева, купленный на будущее, — такой огромный и не по-детски серьезный. Он провел ладонью по гладкой столешнице, представив, как однажды здесь будет сидеть над свитками уже подросшая девочка. В ящике лежали перо с наконечником из чистого серебра и листы плотного, качественного пергамента. Он взял их дрожащими пальцами. «Моя маленькая звездочка…» — вывел он первые слова, и что-то в нем надломилось. Он писал, и плотина, сдерживавшая отчаяние, рухнула. Слезы, которые он так тщательно подавлял, катились по его бледным щекам тяжелыми, горячими каплями, словно расплавленное олово. Они падали на бумагу, расплываясь кляксами на еще не высохших чернилах, превращая изящные буквы в фиолетовые облака скорби. Он писал о своей любви, бесконечной и всеобъемлющей. О том, как ждал ее появления, как разговаривал с ней, пока она была еще в утробе матери. Как мечтал держать ее на руках, качать в этих качелях, читать ей перед сном сказки, дуть на разбитые коленки, учить ее магии, защищать от всего мира.  Он писал, что, если она читает это письмо, значит, его больше нет с ней. Но он заклинал ее помнить, что каждую секунду ее жизни, даже до ее рождения, он любил ее больше всего на свете. Больше своей собственной жизни. Что все, что он сделал было ради них двоих, ради нее и ее матери. Ради того, чтобы ее будущее было светлым и свободным. Таким, о каком мечтали он и ее мать.  Регулус дописал последнее слово, и наступила пустота, более страшная, чем любая боль. Аккуратно, с какой-то отстраненной точностью, он сложил пергамент, вложил его в конверт из толстой, кремовой бумаги и запечатал своей личной печатью — гербом дома Блэков. Он не спрятал его в колыбель, где будет лежать младенец. Он сунул его под тонкую белую подушку на маленькой кроватке, где когда-нибудь будет спать уже подросшая девочка, почти девушка. Пусть оно ждет ее там. Ждет того дня, когда она будет готова его найти.  Если он вернется, он уничтожит это письмо, и никто никогда не узнает о его минутной слабости. Если нет... пусть оно станет его прощальным подарком, единственным доказательством того, что ее отец любил ее больше самой жизни.

***

Следующий шаг был самым тяжелым и болезненным. Он нашел Ви в их спальне. Она сидела, укутанная в мягкий плед, прислонившись к груде шелковых подушек, и вполголоса читала одну из своих любимых книг для малышки. При виде его ее лицо озарилось той самой улыбкой, что могла разогнать любую тьму в его душе. — Регулус, — сказала она, откладывая книгу. Ее брови слегка сдвинулись в легком беспокойстве. — Все в порядке? Ты выглядишь... уставшим. Он подошел к кровати, и каждый шаг давался ему с невероятным усилием, будто пол был из смолы. Он сел на край, ощущая под собой упругость матраса.  Он взял ее руку — такую маленькую и хрупкую в его ладонях — и поднес к своим губам, закрыв глаза, вдыхая знакомый, родной запах ее кожи, смешанный с ароматом лаванды. — Все хорошо, любовь моя, — его голос был тихим, приглушенным, немного хриплым от сдерживаемых эмоций, от кома, стоящего в горле. — Просто... я смотрел на тебя сейчас и не мог поверить, что такое счастье вообще возможно. Что оно мое. Что Вы мои. Он мягко положил свою руку ей на округлившийся живот, и малышка, как будто почувствовав отца, ответила сильным, уверенным толчком прямо под его ладонью. У Регулуса перехватило дыхание, и он почувствовал, как на глаза вновь наворачиваются предательские слезы, жгучие и соленые. Он яростно сжал веки, пытаясь удержать их. — Я просто хочу, чтобы ты знала, — начал он, поднимая на нее взгляд, стараясь вложить в свои слова всю свою душу, всю свою любовь, все свое прощание, — что ты — самое лучшее, самое светлое и самое драгоценное, что когда-либо случалось со мной. Ты и наша дочка. Что бы ни случилось, что бы ни происходило в этом безумном, жестоком мире... помни это. Всегда. Моя любовь к вам... она бесконечна. Она сильнее любого страха, сильнее расстояния, сильнее самой смерти. Ты — мой свет, Ви. Мой единственный свет. И он никогда, слышишь, никогда не погаснет. Он наклонился и поцеловал ее. Это был не страстный поцелуй, а нежный, прощальный, полный такой бездонной нежности и отчаянной тоски, что у Ви на глаза навернулись слезы, скатившиеся по щекам и оставившие соленые дорожки. Она чувствовала, что что-то не так, ее сердце, связанное с его сердцем невидимой нитью, сжималось в тисках предчувствия.  — Регулус, — прошептала она, касаясь его щеки дрожащими пальцами. — Ты меня пугаешь. Такие слова... словно ты прощаешься. — Не бойся, — он улыбнулся ей, самой мягкой и любящей улыбкой, на какую был способен, и смахнул слезу с ее ресниц. — Никогда не бойся. Я всегда буду с тобой рядом, что бы не случилось, что бы нас не разделяло. Всегда. Он провел с ней остаток вечера, просто обнимая ее, слушая ее ровное дыхание, чувствуя биение ее сердца, стараясь запечатлеть в памяти каждую мелочь, каждую черточку ее лица, каждый оттенок ее голоса. Это прощание разрывало его сердце на тысячи окровавленных осколков, но он знал — иного пути, ведущего к светлому будущему для его дочери, просто не существовало.

***

И вот он, тот самый момент. Регулус стоял перед злополучной чашей, встроенной в каменный постамент посреди ледяной пещеры. Не было страха. Он не боялся, потому что знал, ради кого он это делает. Рядом мялся Кричер, его большие, как блюдца, глаза были полы слез, а длинные пальцы теребили края своей старой наволочки. — Хозяин не должен. Плохое зелье! Очень плохое! — хрипел эльф, все еще пытаясь отговорить хозяина от ужасного поступка. — Кричер, — Регулус опустился на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне, и посмотрел прямо в его огромные, полные животного страха глаза. — Слушай меня очень внимательно. Это самый важный приказ в твоей жизни. Я буду пить зелье. Если вдруг... если вдруг моих сил не хватит закончить это, ты должен помочь мне допить зелье. Даже если я буду умолять тебя остановиться, даже если я буду проклинать тебя. Слышишь? Сейчас этот мой приказ — главнее всего того, что я могу сказать потом в бреду или от боли. Твоего хозяина в тот момент уже не будет, будет только боль. Ты не должен слушать ее. Как только чаша опустеет, ты поменяешь медальоны и уйдешь. — Он видел, как эльф уже готов был запротестовать, заламывая руки. — Уйдешь один. Если мне суждено выбраться отсюда, я выберусь в любом случае. А ты должен поклясться, что уничтожишь настоящий медальон. Любой ценой. — К-клянусь, х-хозяин, — вымолвил Кричер, содрогаясь всем телом, и крупная слеза скатилась по его длинному носу. — И еще... Если я все-таки не вернусь... — сказал Регулус, и его голос, до этого твердый и металлический, впервые за весь вечер дрогнул, выдав всю его юность, весь его скрытый ужас, — твоей главной, самой важной задачей будет защита хозяйки Вивьен и маленькой госпожи Асцеллы. Ты должен будешь позаботиться о них. И никто... ни одна живая душа не должна знать, что здесь было... ты меня понял? Никто из Блэков. Это подвергнет их смертельной опасности. Ты должен поклясться. Это все очень серьезно. Это важнее моей жизни. — Кричер клянется! — взвыл эльф, хватая хозяина за мантию и прижимаясь к ней своим морщинистым лбом, его худое тельце билось в рыданиях. — Кричер выполнит! Но хозяин... хозяин должен вернуться! Должен! Хозяйка Вивьен ждет! Малышка ждет! Регулус лишь грустно, с бесконечной, всепоглощающей усталостью улыбнулся. Он встал и повернулся к чаше. Он сделал первый глоток. Боль превзошла все его самые страшные ожидания. Это был не просто физический огонь, прожигающий горло. Это было всепоглощающее пламя отчаяния, жгущее душу. Его сознание выворачивало наизнанку: насмешки Сириуса в детстве, его собственный завистливый взгляд на брата, уходящего из дома; холодный, разочарованный взгляд матери, видящей в нем лишь тень старшего сына; и самое страшное — страх и боль в глазах Ви, когда она увидела на его руке Темную Метку... Он чувствовал, как его рассудок трещит по швам. Регулус остановился, опершись о каменный край, не в силах больше продолжать эту агонию. Его тело содрогалось в конвульсиях. Кричер замер, видя, что хозяин больше не может. Ведомый приказом, эльф перехватил дрожащую руку хозяина и начал поить его сам. Плакать и поить. Кричер рыдал, смотря на искаженное болью, побелевшее лицо своего любимого хозяина, которого он знал с пеленок, которому всегда желал спокойной ночи перед сном, приносил стакан теплого молока с медом для лучшего сна. И вот сейчас он, преданный и верный эльф Дома Блэков, вел своего собственного хозяина к мучительной смерти. Каждый глоток был ножом в его собственное сердце. Регулус делал глоток за глотком, пока чаша не опустела. Он едва держался на ногах, его тело содрогалось в конвульсиях, из горла вырывались хриплые, нечеловеческие звуки. Он судорожно, почти вслепую, затуманенным взглядом, схватил настоящий медальон — холодный и скользкий, как змея — и сунул его в руку Кричеру, одновременно вложив в чашу свою подделку с маленьким, написанным дрожащей рукой посланием внутри. — Уходи! — прохрипел он, его горло горело, голос был чужим, сорванным. — Сейчас же!  Но Кричер стоял на месте, парализованный горем, пока хозяин, едва передвигая ноги, подходил к кромке черного как смоль озера. Регулуса мучала нестерпимая, всепоглощающая, адская жажда. Он рухнул на колени и подполз к воде, зачерпнув ее ладонями. Когда ледяные, склизкие, разложившиеся руки мертвецов потянули его в ледяную, безвоздушную глубину, он не сопротивлялся. В его последних, угасающих мыслях были только они — Ви, улыбающаяся ему своим сиянием, и маленькая девочка с его глазами и материнской улыбкой, его Асцелла. Он делал это для них. Чтобы их мир был полон света. Чтобы у его дочери было будущее, ради которого стоило жить, любить и верить. Кричер стоял на прежнем месте и наблюдал, как армия мертвецов утягивает его хозяина на дно. В его голове проносилась безумная, истеричная мысль: «Бороться! Нужно бороться! Почему хозяин не борется?» Кричер хотел броситься к нему, вырвать его из этих костлявых лап, но не мог. Его ноги были прикованы к скале волей хозяина. Если он погибнет вместе с ним, то нарушит все данные им клятвы. Он должен жить, чтобы служить.  Холодная, непроглядная, давящая тьма окутывала Регулуса. Даже если бы его палочка не выпала где-то там на берегу, то он все равно не смог бы сопротивляться. Зелье выжгло в нем все силы. Регулус закрыл глаза, наблюдая, как вся жизнь проносится перед ним, кадр за кадром. Самые яркие, самые цветные картинки были связаны с Ви.  Вот тот самый матч по квиддичу, после которого она, вся раскрасневшаяся от ветра и восторга, впервые поддалась своим чувствам и прикоснулась губами к его щеке. Это было так мило, так невинно и прошибло его насквозь, заставив сердце биться в бешеном ритме. Тогда он, наверно, начал осознавать, что не хочет, чтобы она была ему просто подругой.  А вот другое воспоминание: Ви, смущенно краснея, но с решительным блеском в глазах, просит научить ее целоваться. Ох, Салазар, сколько же ему понадобилось тогда выдержки, чтобы не выдать свой шок от такой просьбы, а потом не меньше выдержки, чтобы все-таки остановиться, когда каждая клетка его тела кричала «нет», умоляя продолжить.  Все светлые воспоминания проносились в его голове: дрожащие руки, протягивающие кольцо с сапфиром; их дом, который они вместе обустраивали; свадьба, когда они официально скрепили свой союз и сплели свои судьбы навсегда вместе; отпуск в Испании, где они провели самые счастливые дни; день, когда Ви рассказала ему о беременности, и ее глаза сияли ярче всех звезд на небе.  Все эти счастливые моменты с той, ради которой он всегда продолжал бороться, не падать духом, заставили Блэка раскрыть широко глаза в ледяной воде. Его прошибла четкая, ясная, как удар кинжала, мысль: он не хочет умирать. Он не готов! Он хочет еще втрое, в тысячу раз больше счастливых воспоминаний с Ви. Он хочет услышать первый крик дочери, хочет учить ее ходить, хочет защищать ее от всего мира. Он не может все это пропустить. Он ярко, почти осязаемо, представил лицо любимой перед собой. Такое красивое, живое, настоящее. Она тянет к нему руку, и он из последних сил пытается ухватиться за нее, но не выходит. Костлявые, неумолимые руки мертвецов окутывают его, как плющ, цепляются за одежду, за волосы, оттягивают за рубашку на самое дно, в вечный мрак. Регулус извивается, пытаясь вывернуться, в его ослабевших мышцах вспыхивает адреналин отчаяния. Он хочет к Ви. Вот же она, наверху, ждет его, ее рука все еще протянута. Ему нужно к ней. Он должен вернуться.  Регулус делает сильный, отчаянный рывок вверх, видя белый, спасительный свет перед собой, который так и манит, обещая жизнь, обещая будущее. Делает еще один рывок, раздирая глотку беззвучным криком. Потом еще. И еще. Но что за черт? Почему этот свет не становится ближе? Регулус будто застрял на одном месте, хотя четко понимает, что его тело, повинуясь последней воле, пытается плыть. Мертвецы обступают его плотным кольцом, их пустые глазницы смотрят на него безразлично. На секунду его прошибло осознание: эта сумасшедшая Трелони оказалась права, за ним пришла армия мертвецов. Но если сбылось его предсказание… то и Ви тоже? Что же там было у нее… Что-то плохое, ужасное и страшное. Он не мог позволить этому случиться. Нет. Все это не должно быть зря.  «Ви!» — крикнуло его сердце в беззвучной пустоте. Регулус сделал еще один, сверхчеловеческий рывок вверх, с неведомой силой отрывая от себя костлявые пальцы, впившиеся в его плечо. И на секунду, всего на долю мгновения, он увидел, что свет стал ближе. Спасительный свет стал ближе. Он сможет. Сможет ведь?  Он должен. Да, должен. Он будет бороться. До конца.

***

Ви проснулась от странного, гнетущего чувства пустоты. Еще не открыв глаза, она потянулась рукой через простыню, ища привычное тепло, твердый контур плеча под своей ладонью. Но пространство со стороны Регулуса было холодным и пустым, простыня давно остыла. Когда он ушел? Почему не разбудил ее? Как только она забеременела, Регулус начал каждый раз предупреждать ее о своем уходе, чтобы лишний раз не волновать ее своим внезапным отсутствием. Но почему сегодня этого не сделал? Ее сердце, будто сжатое ледяной рукой, забилось тревожно, и волна беспокойства, тяжелая и липкая, подкатила к горлу. Она села на кровати, машинально положив ладони на округлый живот, где спала их дочь. Малышка шевельнулась, словно в ответ, и это привычное движение обычно успокаивало Ви, но сейчас лишь подчеркивало зияющую пустоту рядом. Срок родов должен был вот-вот подойти. Еще неделя или даже две, и они с Регулусом увидят их малышку.  Собрав волю в кулак, Ви спустилась вниз, но никого не обнаружила. В доме, их уютном гнездышке, царила зловещая, неестественная тишина. Ни запаха кофе, ни скрипа половиц под его ногами, ни доносящегося из кабинета шороха пергаментов. Только тиканье часов на каминной полке, отмеряющее секунды в гробовой тишине. Внезапно резкий звук нарушил застойную атмосферу — это был шум вываливающегося тела из камина. Ви вздрогнула и поспешила в гостиную, застав там Сириуса. — Сириус? — удивленно выдохнула она, чувствуя, как тревога сжимает ee горло еще туже. — Ты что тут делаешь? Еще и в такую рань… Сириус выглядел неважно: красные глаза, потрепанные, еще больше чем обычно, волосы, тени под глазами.  — Да я всю ночь не спал, ворочался, — скривился он, проводя рукой по лицу. — Реджи вчера какую-то суету навел. Совсем сам на себя похож не был. Сентиментальщины какой-то наплел напоследок и исчез. Я хотел за ним броситься, но как-то подрастерялся. Решил подождать до утра и сегодня с ним все обсудить. Его явно что-то мучает.  — Да, — тихо, почти беззвучно согласилась Ви, чувствуя, как по ее спине пробегает ледяной холод. — Вчера он выглядел неважно. Обеспокоено. Вот только его тут нет. И раз у он не у тебя, то где?  Сириус нахмурился, его черты заострились, а тяжелое, с хрипом дыхание разрывало тишину комнаты. На него, казалось, обрушилась вся тяжесть мира, сгибая его гордые плечи. — Может, на Гриммо? — выдохнул он, больше надеясь, чем веря. — Пошли.  Не теряя ни секунды, Сириус снова зачерпнул пригоршню летучего пороха, швырнул его в камин и, четко выкрикнув «Гриммо-плэйс, 12!», исчез в клубах изумрудного пламени. Ви глубоко вздохнула и шагнула за ним. Они материализовались в знакомом зале особняка Блэков. Тишина. Что-то в этой странной, гнетущей тишине было пугающим. Особняк и раньше был мрачным, но сейчас это было таким осязаемым. Казалось, сам дом затаил дыхание в ожидании удара. Портреты предков на стенах смотрели на них не с привычным высокомерием, а с молчаливым, почти человеческим состраданием. — Вивьен? Сириус? — раздался из полумрака голос Ориона. Он вышел из гостиной, его обычно невозмутимое лицо было бледным и растерянным. — Вы уже знаете, что случилось?  — О чем Вы? — голос Ви прозвучал тонко и испуганно. Ее ладони инстинктивно сомкнулись на животе, защищая дочь. За Орионом, как тени, вышли другие обитатели дома. Вальбурга, всегда собранная и холодная, как мрамор, сейчас казалась надломленной и постаревшей на десятилетие, ее пальцы судорожно сжимали и разжимали платок. Рядом с ней стояли Мелания и Арктурус, и на их лицах застыло одно и то же выражение — шок и тяжелое предчувствие. Сердце Ви упало в пропасть. Почему все Блэки, словно по тревоге, собрались здесь в такой ранний час? Воздух стал густым и тягучим, ей было трудно дышать. Плохое предчувствие, которое преследовало ее с самого пробуждения, сжало горло стальным обручем, не позволяя сделать вдох. — Где Регулус? — выдохнула она, и ее голос, полный отчаянной, леденящей душу мольбы, прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине зала.