Глава 45. Новое наказание

Кабинет Регулуса погрузился в полумрак, нарушаемый лишь трепещущим светом от пламени в камине. В центре комнаты, на прочном дубовом столе, лежал медальон Слизерина. Вивьен, сжав в белых от напряжения пальцах свою виноградную лозу, стояла перед ним, как дуэлянт перед смертельным выстрелом. Ни одно заклинание не работало. Медальону все было ни по чем. Даже царапинки не оставалось после ее заклятий. Она била по нему всем, что знала, — древними проклятиями, добытыми из фолиантов Блэков, простыми бытовыми заклятьями, даже пыталась раздробить его тяжелым подсвечником. Результат был нулевым. Артефакт был прочнее адаманта и, казалось, питался ее отчаянием. Она провела рукой по корешкам книг. Библиотека Блэков была кладезем запретных знаний, но ответа на ее вопрос, похоже, не знала и она. Крестражи были магией столь древней и извращенной, что сведения о них тонули в мифах и намеренных умолчаниях. Что делать Ви не знала, но так просто сдаваться не собиралась. Нет в мире вещи, которую нельзя уничтожить, а это значит, что способ точно есть. 

***

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей о своих неудачных попытках уничтожить крестраж, от которых в висках стучало отчаяние, а пальцы помнили ожоги от магии, не поддавшейся ей, Ви решила навестить Нарциссу. Асцелла, укутанная в кружевное одеяльце, сладко посапывала у нее на руках, прижимаясь к материнскому плечу.  Пусть их дети еще маленькие, но когда находятся в соседних кроватках, то практически не хнычат, с любопытством разглядывая друг друга.  — Она вылитая ты, — промолвила Нарцисса, и в ее голосе зазвучала теплая, материнская нежность. Ее пальцы легким движением поправили складку на плече Ви. — Светлые волосики и форма носа, даже линия губ — все твое.  — Да, — тихо, почти выдохом, согласилась Ви, и на ее губах дрогнула мягкая, но безрадостная улыбка. — Регулус… Регулус еще задолго до ее рождения говорил, что если у нас будет девочка, то она будет моей уменьшенной копией. А то, что у нее глаза отца…. — голос Ви сорвался, застряв в горле комом. Она на мгновение закрыла веки, собираясь с мыслями, с силами. — Это даже благословение. Когда я смотрю в них, меня охватывает не боль, а странное умиротворение. Это будто он смотрит на меня через нее, напоминая, что любовь сильнее смерти. Цисси, не говоря ни слова, аккуратно, но твердо положила руку на плечо подруги. Этот жест был красноречивее любых слов — в нем была и поддержка, и общее понимание потерь, которые несет их мир. Вскоре, убедившись, что дети засыпают под неусыпным взором эльфов-нянек, они спустились вниз, в гостиную, где в резной серебряной посуде уже дымился ароматный чай. — Как там Люциус? Весь в работе? — поинтересовалась Ви.  Нарцисса замерла с чашкой в руках. Ее изящные пальцы сжали тонкий фарфор так, что костяшки побелели. — Его работа в Министерстве волнует меня куда меньше, чем его... другая служба, — призналась она так тихо, что слова едва долетели до Ви сквозь потрескивание поленьев. — О чем ты? — Ви нахмурилась, ее брови сдвинулись, а взгляд стал пристальным и изучающим. Она уловила дрожь в голосе подруги. — Не пойми меня превратно, я безмерно горжусь своим мужем. Служение Темному Лорду — это честь для нашей семьи, путь к лучшему будущему для всех чистокровных, но.. — Цисси сделала глубокий глоток воздуха, будто готовясь нырнуть в пучину. — Но то, что он начал выделять Люциуса, приближать его к себе, почти приравнивать к Белле… Это меня пугает, Ви. Ты же знаешь, чем выше взбираешься, тем больнее падать.  — Цисси, успокойся, — мягко сказала Ви, протягивая через стол руку и накрывая холодные пальцы подруги своими. — Уверена, с Люциусом будет все в порядке. С чего вдруг такие мрачные предчувствия?  — Темный Лорд… Он оказал Люциусу особую честь, — прошептала Нарцисса, и в ее глазах вспыхнул нездоровый блеск, смесь страха и гордости. — Честь? — не поняла  Ви. — Да, он передал на хранение Люциусу какую-то тетрадку.  — Тетрадку? — не удержалась Ви от удивления. — Ви! — вспыхнула Нарцисса, и ее нервы, натянутые как струна, наконец лопнули. Она резко отодвинула чашку. — Ты будешь до бесконечности переспрашивать меня, как попугай? — Прости, дорогая, прости, — тут же смягчилась Ви, понимая, что задела больное место. — Просто я не могу понять... Что это за тетрадь? Что в ней может быть настолько ценного? Ты сама-то ее видела? Что в ней такого? Цисси с раздражением пожала хрупкими плечами. — Да с виду — ничего особенного. Обычная тетрадь в черном кожаном переплете, без каких-либо опознавательных знаков. В глазах Ви вспыхнул знакомый Цисси огонек — тот самый, что горел в них во времена их школьных шалостей. — Покажешь? — тихо, но настойчиво спросила она. — Ты что! Нет! Это же вещь Лорда! — Цисси в ужасе оглянулась, будто стены могли их подслушать. — Цисси, — Ви прищурилась, и ее взгляд стал пронзительным. — Ты ведь сама горишь от любопытства. Иначе зачем бы ты стала рассказывать мне об этом? Ты хочешь, чтобы я подтолкнула тебя, да? Как в старые добрые времена? Нарцисса метнула в подругу взгляд, полный упрека и... облегчения. Она ненавидела, когда Ви читала ее как открытую книгу, но в глубине души была благодарна за эту возможность сбросить груз ответственности. Через пару минут, крадучись как воры в собственном доме, они пробирались по затемненному коридору в кабинет Люциуса. Найти тетрадь не составило труда. Цисси, дрожащими пальцами, нажала потайной механизм в резной панели дубового кабинета. С тихим щелчком потайное отделение открылось, обнажив тот самый предмет — неприметный черный прямоугольник. Ви взяла ее с странным чувством предвкушения, смешанным с опаской. Она открыла переплет. Страницы были идеально белыми, пустыми. Ни единой записи.  — Но... здесь ничего нет, — с разочарованием выдохнула она, и груз ожидания с грохотом рухнул в пустоту. Возможно, она была зачарована? «Особо ценная пустышка?» — с иронией подумала Ви. Но едва эта мысль промелькнула в ее голове, как по спине пробежало леденящее душу дуновение. То самое, знакомое до боли, до тошноты. То же самое, что она ощутила, когда впервые надела проклятый медальон Слизерина. Это был поток чужой, враждебной, оскверняющей магии. Тот же пронизывающий до костей холод, та же свинцовая тяжесть, пригвождающая к земле, то же шипение на самой грани сознания, зовущее в бездну отчаяния и безысходности. Только здесь оно было тоньше, коварнее, изощреннее. Оно не било напролом, а стелилось, как ядовитый туман, маскируясь под невинность и пустоту. Она не отрываясь смотрела на ослепительно-белые страницы, и вдруг ее зрение помутилось. В глазах зарябило, поплыли черные, маслянистые пятна, которые с мерзкой четкостью стали складываться в изящные, безупречные буквы. Они проступили на бумаге, словно написанные самой тьмой, кровью или чем-то еще более отвратительным. Дневник Тома Реддла. Сердце Ви остановилось, а затем рванулось в бешеной пляске, молоточком застучав в висках. Она отпрянула, ее легкие судорожно хватали воздух, которого не было. Комната наполнилась тяжелой, вязкой дымкой, выкачивающей жизнь. — В чем дело? — спросила испуганно Цисси. — Ты что-то увидела?  — Нет, — резко выпалила Ви. — Просто… вещь пропитана темной магией. Это прям чувствуется. Клянусь, Цисси, лучше к ней больше не прикасаться. Никогда. Нарцисса, видя настоящий, неподдельный ужас в глазах подруги, лишь безвольно кивнула. Ее руки дрожали, когда она, словно опасаясь, что тетрадь ужалит, сунула ее обратно в тайник и задвинула панель.  Они вернулись к чаю, но разговор больше не клеился. Он висел между ними тяжелым, невысказанным грузом. Ви ушла в себя, ее мысли метались в клетке собственного страха, а уши улавливали лишь обрывки фраз Цисси. Вскоре она, сославшись на усталость, забрала спящую Асцеллу и покинула Малфой-Мэнор. Но холод тетради, холод имени «Тома Реддла», последовал за ней, поселившись глубоко внутри, став новым, еще более страшным призраком в и без того населенном призраками доме ее памяти. Вернувшись домой, Ви с трудом уложила Асцеллу. Пальцы дрожали, когда она поправляла одеяльце, а в ушах стоял навязчивый, предательский звон. Казалось, сам воздух был наполнен осознанием того ужаса, что она держала в руках всего час назад.  Она минут десять буравила взглядом медальон, четко пытаясь осознать, что он не единственный. Эта тварь, этот самозваный Темный Лорд, разорвал свою душу не один раз. Мысль билась в сознании, как пойманная в ловушку муха, бессильная и отчаянная. Как? Как вообще возможно дойти до такого изуверского предела? Каков должен быть изъян в самой человеческой природе, чтобы совершить подобное над собой — и повторить?   Шок и леденящее неверие сковывали ее изнутри, словно морозный панцирь. А за ними, медленно и неумолимо, поднималась черная, удушающая волна отчаяния. Если крестраж не один, то какой смысл пытаться уничтожить медальон? Темный Лорд все равно не умрет. А если он разорвал свою душу два раза, то, может, сделал это еще раз? И еще. Кто знает, сколько у него этих запасных жизней? Это полный провал. Лорд Волан-де-Морт никогда не исчезнет с лица земли. Его тирания будет длиться вечно.  И тогда ее пронзила самая страшная, самая горькая мысль, от которой сердце сжалось в ледяной ком и зашлось острой, физической болью. Регулус погиб зря. Его благородный, отчаянный порыв, его юношеская вера в то, что он может что-то изменить — все это обратилось в прах, в ничто. «Хотел как лучше..» — прошептала она в тишину кабинета, и губы ее искривила гримаса горькой иронии. Кто, в самом деле, в здравом уме мог предположить, что душу можно рвать на части, как старую газету? Никому и в голову не могло прийти подобное кощунство. Точнее, ни у кого не хватало на это душевной гнили. Однако… если уничтожить все его крестражи, то, может, этот узурпатор умрет? В плане, если она поймёт, куда он еще мог поместить свои души, то эти вещи можно будет все разом уничтожить. А следом и самого Лорда. Вот только для Ви это было не по силам. Она не собиралась работать на Орден. Да она даже рассказывать им не хотела о крестражах. Даже через Сириуса. Нельзя. Так она подвергнет опасности Нарциссу и ее семью. А сам Люциус никогда не выдаст вещицу Лорда, даже втайне. И каким бы трусом Ви не считала Люциуса, тот все-таки любил Цисси и сына, свою семью, и рисковать ими не собирался. Все правильно.  Однако и в одиночку Ви не собиралась заниматься всей этой ахинеей с крестражами. Ви не была святой благодетельницей, не чувствовала в себе призвания нести на своих плечах тяжесть спасения мира. Ее мир сейчас сладко спал в соседней комнате. Она была матерью, и ее долг — жить ради дочери. Но был и другой долг. Долг перед памятью того, кто больше не вернется. Она не могла позволить, чтобы его смерть оказалась напрасной. Пусть умственной активностью, пусть тихими, скрытыми изысканиями, но она должна была закончить начатое им. Она должна была понять, что это за вещицы, куда Лорд мог их спрятать. А уж поиском и уничтожением пусть займется кто-нибудь другой. Все тот же вездесущий Дамблдор с его всезнающим видом. Ей было плевать. Она готова была стать тенью, стратегом в тени, но не солдатом на передовой. Ради Асцеллы. Ради того, чтобы ее дочь не осталась сиротой в мире, который ее отец пытался спасти.

***

Тиканье маятниковых часов в гостиной, обычно убаюкивающее, сегодня звучало как отсчет времени до неминуемой беды. Эван волновался. Ви ощущала это не глазами, а всем своим существом — нутром, сжимавшимся в холодный комок тревоги. Ее брат, обычно такой уверенный и насмешливый, нервно расхаживал по ковру, выписывая немые зигзаги. Он будто видел интерьер коттеджа впервые: его пальцы скользили по шершавой поверхности каминной полки, задерживались на резной раме портретов, не видя их, а лишь ища точку опоры в знакомом мире, пытаясь ухватиться хоть за что-то. С каждым его шагом напряжение в Ви нарастало, пока наконец ее нервы не треснули, подобно пересохшей ветке. — Эван, — голос ее прозвучал тише, чем она хотела, почти сипло. — В чем дело? У тебя все в порядке?  Эван резко обернулся, словно пойманный на месте преступления. Его взгляд, обычно насмешливый и живой, теперь был тяжелым и пристальным. Он в упор смотрел на сестру, ища в ее чертах что-то, и Ви почувствовала, как под этим взглядом по ее коже бегут мурашки. В его глазах, широко распахнутых, плескалось сомнение и... страх. Он глубоко, с усилием вздохнул, будто воздух в комнате стал густым и вязким, и медленно подошел к дивану, опускаясь рядом с сестрой.  — Ви, — начал он, и его голос был непривычно хриплым. — Я волнуюсь за тебя. — Почему? — она нахмурилась, стараясь придать своему лицу выражение не страха, а лишь раздражения от его таинственности. Но сердце колотилось где-то в горле. Эван заколебался. Она видела, как в его глазах борются желание ее защитить и необходимость предупредить. Он потянулся и взял ее руку — холодную, с тонкими пальцами — в свою, крупную и теплую. От этого неожиданного прикосновения Ви вздрогнула и напряглась еще сильнее. Тактильность от Эвана была редкой роскошью, подарком, который она получала лишь по праздникам. Его языком были подколы, сарказм и громкий смех, но не эти молчаливые, нежные жесты. Это было не похоже на него. Это было пугающе. — Лестрейндж, — имя прозвучало как выдох, как яд, отравляющий уютную атмосферу гостиной. Эван выпалил его тихо, но для Ви оно грянуло громом. — Он о тебе говорит. Он замолчал, увидев, как зрачки сестры расширились, поглощая радужку, как ее лицо побелело, будто от внепопного прикосновения. Ее пальцы непроизвольно сжали его ладонь. — Он... черт, — Эван провел свободной рукой по лицу, смахивая невидимую усталость. — Просто вставляет в разговор какие-то фразочки. Мимоходом. Будто невзначай. «Блэк помер и оставил свою женушку одну, жалко красавицу», — он передразнил манерную, ядовитую интонацию Лестрейджа. — Или: «Новоиспеченная миссис Блэк там, наверно, скучает в своем гнездышке. Надо бы ее развеселить». Или: «Блэк бросил свою ненаглядную, хотя так боролся за нее. Нельзя такую красавицу оставлять одну». И все в этом роде. Постоянно. Я бы списал на болтовню, если бы это был не он. Не Лестрейндж. Горло Ви сжалось так, что она с трудом протолкнула сквозь него слова. — Ты что же думаешь... — ее голос сорвался на шепот, — что он может мне что-то сделать? — Нет! — ответил Эван с внезапной, почти яростной уверенностью. Его пальцы крепче сжали ее руку. — Ничего он тебе не сделает. Пока я жив — ни-че-го. Обещаю. Клянусь. Но... — его уверенность на мгновение дрогнула, — просто будь осторожна, ладно? Не гуляй одна за пределами коттеджа. — Хорошо, — машинально кивнула Ви, но его слова не принесли облегчения. Страх, который он посеял, уже пустил корни, пробравшись сквозь ребра прямо в сердце и поселившись там — тяжелый, ледяной. Он будет жить в ней теперь, этот страх, тихий и постоянный спутник. Эван, видя ее оцепенение, резко сменил тему. Он отстранился, и его лицо попыталось изобразить привычную беззаботность. — Так, ну а как там моя племянница? Она уже не спит? — его улыбка была немного натянутой, но искренней. — У меня для нее кое-что есть. Ви постаралась сделать непринужденный вид и улыбнуться, пока Эван с небольшим пакетом в руках, поднимался наверх в детскую. Войдя внутрь и подойдя к кроватке, где малышка уже вовсю бодрствовала, разглядывая над собой подвесную луну и звезды, Эван достал из пакета плюшевого белого медведя. Асцелла, любительница всего мягкого и светлого, с радостью приняла его и притянула к себе.  Мишка был самым обыкновенным с виду, однако имел одну очень важную и памятную деталь: на одной лапке медведя была надпись «любимой племяннице Асси», а на другой «от любящего дяди Эва». Ви счастливо улыбнулась. Это было так мило со стороны Эвана. Кто бы мог подумать, что будучи дядей он станет таким сентиментальным. Ви решила оставить  их вдвоем, позволяя Эвану сполна исполнить свою роль заботливого дяди.  Ви прошла в кабинет Регулуса и в этот момент ощутила свою беззащитность. Она только сейчас поняла, что ее верного и преданного защитника нет, она осталась одна. Тот, кто ее всегда оберегал от любой опасности, ушел. Расплатился жизнью за светлое будущее своей семьи. Будущее, которое он не смог исправить. И пусть был Эван, были Блэки, но это было другое. Да, они помогут ей в случае чего, но вот этого чувства защищенности она все равно не испытает. Еще одна завеса пала. Все больше и больше горечи появлялось в ее раненном сердце. 

***

После слов Эвана о Лестрейндже и осознания, что теперь она сама по себе, что только она сама может себя защитить, Ви решила снова взяться за тренировки. После свадьбы их с Регулусом совместные тренировки постепенно сошли на нет, растворившись в сладком хаосе жизни молодоженов. Потом был ослепительно-яркий отпуск, где мир состоял только из счастья и соленого бриза. А затем — сокрушительный удар: диагноз, вывернувший душу наизнанку, окрасивший каждый день в оттенки страха и отчаяния. И невероятное, невозможное чудо — Асцелла. Девочка, ради которой она готова была свернуть горы. В этом водовороте счастья, горя и материнства тренировкам просто не оставалось места. Тело и разум забыли былую хватку. И теперь Ви была обязана все вспомнить, не только ради себя, но и ради безопасности дочери. Она выделила под тренировки одну из пустующих комнат в доме. По мановению ее волшебной палочки в центре зала замерли манекены. Сначала это были просто неподвижные мишени, на которых она оттачивала точность боевых заклинаний. Но вскоре этого стало мало. Она заставила манекены двигаться — рывками, зигзагами, атакуя ее с разных сторон. Комната наполнилась гулом магии, свистом рассекаемого воздуха и тяжелым дыханием Ви, в котором смешивались усталость и ярость. Однако Ви понимала, что если ее обезоружат, то она останется беспомощной. Тогда она создала себе ножны, которые крепились на бедре. Не зря же Регулус учил ее бою с кинжалами. Ви вспомнила все приемы, которые он ей показывал. В такие моменты на Ви накатывала не столько грусть и тоска по Регулусу, сколько счастье, гордость, что ее мужем был именно он. Блэк сделал ради нее столько всего, что и всей жизни не хватило бы, чтобы отблагодарить его за это. Временами она представляла, а, может, даже чувствовала, что он стоит здесь, за ее спиной, наблюдает за ней. Чувствовала его пронзительный и анализирующий взгляд, наполненный гордостью за то, как она справляется.  Ви больше не рыдала ночами напролет. Она свыклась с тем, что теперь вторая половина кровати всегда пустая и холодная. Она никогда не спала на его стороне. Это было что-то вроде привычки — понимание, что это только его место. И пусть его больше не было, никто не мог занять это место. Ни вторую половину кровати, ни ее сердце.  Ви отрабатывала магический и немагический бой часами напролет. С каждым разом ее движения становились резче и быстрее, а заклинания попадали четко в цель.  Вишенкой на торте стало ее собственное изобретение — иглы. Ви взяла несколько длинных, серебряных игл, похожих на шило. Кропотливым заклинанием она вставила их в некоторые из своих туфель. Эффект неожиданности всегда самый лучший. Когда враг уже не будет ожидать удара, она вытащит из каблука иглу и вгонит ее в какое-нибудь слабое место — горло, глаз или еще куда, и тем самым обезвредит противника. Со стороны все это, конечно, выглядело бы как паранойя, как самое настоящее помешательство. Но для Ви это была не паранойя, а холодный, трезвый расчет. Она осталась одна с крошечной дочерью на руках, в мире, где тени сгущались с каждым днем. Пусть она и жила в самой неприступной крепости, созданной для нее Регулусом, — слепо полагаться на стены и чары было смертельной глупостью. Защита могла пасть. Доверие могло быть предано. Она должна была быть готова ко всему.

***

Паранойя, как ядовитый плющ, оплетала ее разум с каждым днем, с каждым часом. Посещения Косого переулка, некогда такие привычные и даже приятные, теперь превращались в пытку. За спиной Ви ощущала незримое присутствие. Это не было чем-то осязаемым — ни тени в переулке, ни отражения в витринах. Это было чувство, липкое и холодное, ползущее по позвоночнику мурашками. Оно накатывало волной тошнотворного беспокойства, заставляя сердце биться в бешеном ритме, а пальцы сжимать рукоять палочки так, что кости белели. Она боялась. Боялась, что жизнь — эта хрупкая, непредсказуемая штука — может оборваться в одно мгновение. Сегодня ты есть, а завтра — нет.  Но больше всего, до судорог в животе, до бессонных ночей, она боялась за Асцеллу. Мысль оставить свою дочь, эту крошечную девочку с глазами ее отца, одинокой в этом жестоком мире, была невыносимой. Она просыпалась в холодном поту от образов: ее малышка, беспомощная и никому не нужная. Эти картины были настолько яркими и пугающими, что казались не просто страхами, а предчувствиями. И хотя Ви не была психопаткой и не видела конкретной угрозы, это гнетущее, отвратительное предчувствие неминуемой беды не покидало ее ни на секунду. Именно поэтому, когда Цисси решила навестить ее, в душе Ви вспыхнула слабая, но упрямая надежда. Кто, как не Нарцисса, мог ее понять? Понять как мать. Цисси, едва переступив порог гостиной, сразу заметила перемену в подруге. Ви была похожа на натянутую струну, ее движения были резкими, взгляд — беспокойным, скользящим по углам. Она походила на фею, попавшую в клетку. Бывшая Блэк не стала торопить события, устроившись в кресле с чашкой чая и терпеливо ожидая, пока Ви найдет в себе силы озвучить то, что явно тяготило ее душу. Но кто же мог предположить, насколько мрачной и пугающей окажется эта просьба? — Цисси, — имя прозвучало как выдох, полный отчаянной решимости. Ви сжала руки так, что ногти впились в ладони. — У меня к тебе... очень важная просьба. Та, о которой я не могу попросить никого другого. — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Я... я хочу, чтобы мы заключили кровный обет. Воздух в комнате застыл. — Что...? — прошептала Нарцисса. Ее глаза, обычно такие холодные и собранные, округлились от неподдельного ужаса. Она будто не поверила собственным ушам. Кровный обет? — Ви, ты в своем уме? — Я знаю, что это очень серьезный ритуал, но… Цисси! Я так переживаю за Асцеллу. Я не хочу, чтобы моя дочь осталась одна, — отчаянно тараторила девушка. — Если со мной что-то случится… Я хочу, чтобы кто-то о ней позаботился. Кто-то, кто близок со мной и понимает меня как никто другой. Ты же сама мать.  — Ви, ты сходишь с ума! — воскликнула Нарцисса, вскакивая с кресла. Ее аристократичное спокойствие дало трещину. — С тобой ничего не случится! Этот дом — неприступная крепость, Регулус... — она запнулась, поняв свою ошибку, но тут же нашлась. — Блэки! Они приняли тебя как родную! Люциус и я, мы всегда на твоей стороне! Ты не одна! Но Ви качала головой, и в ее глазах стояла такая бездонная боль и одиночество, что у Нарциссы сжалось сердце. — Я знаю! Знаю! Этот обет просто как подстраховка. Прошу, Цисси! Я доверяю тебя как никому другому, — взмолилась Ви.  Цисси смотрела на нее печальным взглядом, прекрасно понимая, что ее подруга в отчаянии. Она боялась даже представить, каково это потерять мужа — твою главную опору и защиту. Она понимала опасения и паранойю Ви, но все равно считала обет безумием чистой воды. Считала, но не согласиться не могла.  — Хорошо, — ее голос прозвучал тихо, но невероятно твердо. Вся неуверенность куда-то испарилась, уступив место решимости. — Если это даст тебе покой... если это заставит тебя дышать спокойнее... то пусть будет так. На лице Ви расцвело выражение безмерного облегчения, смешанного со слезами. Она стремительно поднялась, ее движения вновь обрели былую энергию. Вивьен не собиралась откладывать ритуал, пока в ней плескалась эта непоколебимая решимость. Она достала свою палочку и провела по ладони Нарциссы, и затем по своей собственной. На их коже выступили тонкие линии крови. — Ты, Нарцисса Малфой, — голос Ви прозвучал низко и торжественно, словно в древнем святилище, — клянешься защищать мою дочь, Асцеллу Блэк, от любого вреда, что ей может грозить, как если бы она была твоей собственной кровью и плотью? — Клянусь, — тихо, но четко ответила Нарцисса. — Ты клянешься укрыть ее, стать ей щитом и опорой, даже если это будет противоречить воле твоего мужа или иного лица?  Нарцисса на мгновение заколебалась, но, встретив взгляд Вивьен, твердо сказала: — Клянусь. — Ты клянешься сделать все, что в твоих силах, чтобы она выжила и была счастлива, если я более не смогу этого сделать? — Клянусь. В тот же миг из палочки Ви вырвались тонкие, похожие на раскаленную платину, нити магии. Они с шипением обвили их соединенные руки, словно огненные змеи. Боль была ослепительной, жгучей, будто сама магия прожигала их плоть до костей. Но ни одна из женщин не дрогнула, не отдернула руки. Их взгляды были прикованы друг к другу, связь между ними в этот миг была прочнее стали. Огненные жгуты впились в их порезанные ладони, и на мгновение им обеим показалось, что их кровь смешалась и закипела в едином потоке. Затем свет погас, оставив после себя на коже тонкий, извилистый шрам, отливавший золотом. Через секунду он побледнел, став почти невидимым, но ощущение его - легкое жжение и неразрывная связь — осталось. Обет был заключен. Нарцисса тяжело дышала. Она машинально вытерла платком кровь с ладони, ее пальцы слегка дрожали. В ее глазах читалась целая буря эмоций: страх перед силой, которую они только что призвали, уважение к доверию подруги, и глубокая, пронзительная печаль. — Ну что, — выдохнула она, пытаясь вернуть себе хоть тень привычного самообладания. — Теперь ты сможешь спать спокойно? — Да, — тихо, но с непоколебимой уверенностью ответила Ви. Слезы наконец потекли по ее щекам, но это были слезы облегчения. — Спасибо тебе, Цисси. Ты не представляешь... как это для меня было важно. И тогда, повинуясь порыву, который был сильнее любых слов, Ви шагнула вперед и обняла подругу. Это было не светское, невесомое объятие, а крепкое, почти отчаянное. В нем было все — горечь утраты, леденящий страх за будущее и безмерная, бездонная благодарность. Нарцисса на мгновение застыла, а затем ответила ей с такой же силой, позволяя Ви плакать у нее на плече. И пока они стояли, две женщины, связанные теперь не только дружбой, но и древней магией, Нарцисса мысленно молилась всем богам, которых знала. Она молилась, чтобы этот обет остался лишь формальностью, страховкой, которая никогда не понадобится. Она желала Ви найти в себе силы жить дальше и однажды снова научиться быть счастливой. Она не могла потерять еще и ее. Слишком уж много смертей и потерь уже было в их жизни. Еще одну... еще одну потерю ее сердце бы просто не выдержало.

***  

Ви стояла у камина в гостиной на Гриммо, пытаясь придать своему лицу безмятежное выражение. Со смерти Регулуса прошел целый год. Целый год без человека, который был для нее всем. Всего лишь год, который казался Ви вечностью. А ведь ей предстояло прожить без любимого всю жизнь. Год назад жизнь разделилась на «до» и «после», и в этом «после» не было ни воздуха, ни света, ни смысла. Только долг. Долг перед крошечным существом, которое сейчас сидело на коленях у бабушки. Мысль о дочери заставила ее повернуть голову. Асцелла. Их c Регулусом последнее сокровище, их живая надежда. Малышка, уже умевшая произносить «мама» таким чистым, доверчивым лепетом, что у Ви каждый раз сжималось сердце. Она уже сидела, стояла, делала первые неуверенные шаги, цепляясь за мебель. Ви замирала, затаив дыхание, наблюдая за каждым движением дочери, с горькой теплотой различая в ней отголоски его улыбки, его упрямого склада подбородка.  «Он должен это видеть, — отчаянно молилась она про себя. — Должен откуда-то свыше гордиться ею. Гордиться мной... что я держусь». Вера в это была тонкой-тонкой ниточкой, связывающей ее с жизнью. Гостиная, вопреки скорби, была наполнена людьми. Сириус сегодня был почти неузнаваем. Белая рубашка, черные брюки — маска благопристойности, надетая, видимо, из уважения к памяти брата. Лишь галстук, повязанный с нарочитой небрежностью, выдавал в нем того самого бунтаря из Хогвартса. Он строил рожицы Асцелле, и та заливалась счастливым смехом. На лицах Вальбурги и Ориона Блэков, обычно холодных и непроницаемых, играли редкие, но подлинные улыбки.  Потеря Регулуса выжгла в них что-то важное, оставив лишь пепел и тихую, неизбывную боль. Но в своей внучке они с каждым днем находили все новые черты покойного сына — не столько внешние, сколько в манере держать голову, в задумчивом взгляде больших серьезных глаз. Асцелла была живым доказательством того, что Регулус не исчез бесследно. Но за этим кажущимся миром Ви чувствовала подступающую тревогу, холодным червячком скребущуюся под сердцем. Не хватало Эвана. Он прислал сову с короткой запиской, наспех начертанной нервным почерком: «Сверхважная операция. Не успеваю к началу. Клянусь, приду, как только смогу».  «Сверхважная операция» у Пожирателей... Эти слова отдавались в ее ушах зловещим эхом. Они означали засады, темную магию, кровь и смерть. Ви сжала пальцы, чувствуя, как липкий холодок страха пополз по спине. «Нет, — сурово приказала она себе. — Не сегодня. Не сейчас. Ради Асси». — Он обязательно придет, — послышался рядом мягкий, мелодичный голос. Ви вздрогнула. Рядом, как возникшее из воздуха видение, стояла Нарцисса. Ее белоснежные волосы были убраны в элегантную прическу, а голубые глаза, обычно холодные, сейчас были полны безмолвного понимания и поддержки. Она одна, кажется, знала, каково это — жить в постоянном страхе за тех, кто ушел во тьму. — Знаю, — выдохнула Ви, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Просто... нервы, — она не договорила, но Нарцисса поняла без слов и лишь кивнула, положив свою изящную руку ей на запястье. Ее прикосновение было прохладным и успокаивающим. В этот момент Сириус, словно почувствовав нарастающее напряжение, громко стукнул ножом о бокал, призывая к вниманию.  — Дорогие... что уж там, — он криво улыбнулся, окидывая взглядом собравшихся. — За именинницу! За самую прекрасную, умную и отчаянно похожую на своего папу девочку на свете! Пусть ее жизнь будет длинной, счастливой и лишенной... э-э-э... семейного снобизма! Слова Сириуса вызвали у всех лишь понимающий смех, гости подняли бокалы с искрящимся эльфийским вином. Ви взяла свой, хрустальный бокал, чувствуя, как его гладкая прохлада впивается в ладонь. Она подняла его, глядя на дочь, на ее сияющие серые глаза, и сердце сжалось от такой острой смеси любви и щемящей, невыносимой боли, что на мгновение перехватило дыхание.  «Он должен был видеть это, — застонал изнутри навязчивый голос. — Он должен был быть здесь, держать меня за руку, улыбаться...» В это же время в Министерство тайком проникали Пожиратели смерти, направляясь в Отдел тайн. Цель — пророчество. Как понял Эван, то самое, о котором шла речь еще год назад. Теперь Лорд был настроен решительно, чтобы заполучить его.  Рядом, как тень, скользил Рабастан Лестрейндж. Эван чувствовал его присутствие каждой клеткой своего тела, каждая из которых кричала о ненависти. Воздух вокруг Лестрейнжда казался отравленным, нечистым. Эвану снова вспомнилось искаженное болью лицо сестры, ее опустошенный взгляд после того, как этот ублюдок... Он сглотнул ком ярости, сжимая рукоять палочки так что костяшки побелели. Он так и не отомстил за ее страдания.  — Что, Розье, твоя сестричка все еще горюет по своему ненаглядному? — прошипел Лестрейндж, его голос был сладок, как яд. — Или время формального траура прошло, и к ней уже можно заскочить на огонек? Напомнить, чего она лишилась? Слова впились в Эвана острее и больнее, чем любое режущее заклинание. Он резко развернулся, и прежде чем кто-либо успел среагировать, вцепился в грудки Лестрейнджа прижав его к холодной каменной стене. — Слушай сюда, ублюдок, — его голос был низким, звериным рыком, губы искривились в оскале. — Не смей не то что говорить о моей сестре, но даже и думать! Тебя следовало прикончить еще тогда. Жаль, не вышло. Но знаешь что? — Эван придвинул лицо вплотную к его лицу. — Сегодня я готов исправить свою оплошность. С большим удовольствием. Рабастан, вместо того чтобы испугаться, лишь тихо, похабно рассмеялся. — Смотри не надорвись в своих жалких попытках.  Эван с силой оттолкнул его от себя, испытывая физическую тошноту от прикосновения. Он выполнит задание. А потом... потом он покончит с этим. Раз и навсегда. Как только они проникли в Отдел тайн, то сразу сработала сигнализация, разрывая тишину. Они были к этому готовы. Из-за поворотов, из ниш в стенах хлынули мракоборцы. Завязалась хаотичная, жестокая схватка. Вспышки заклинаний ослепляли, грохот взрывов оглушал. Эван и Рабастан, скрепленные лишь приказом, оказались в одной группе, сражаясь против самого Аластора Грюма. Мракоборец был неумолим, как бульдозер, его магия — грубой, мощной и беспощадной. Его заклинания не щадили, они калечили и убивали. Когда одно из режущих заклинаний Грюма прочертило кровавую полосу на плече Эвана, брызги его крови попали на щеку Лестрейнжда. Тот провел по ним пальцем, посмотрел на алое пятно, и в его глазах вспыхнула быстрая, хищная мысль. Он начал отступать, укрываясь за очередным стеллажом, и его губы растянулись в мерзкой, понимающей ухмылке, обращенной к Эвану. Ублюдок решил его бросить. Оставить одного с Грюмом.  Ярость придала Эвану сил. Он был блестящим бойцом, его палочка описывала в воздухе сложные траектории, щиты вставали мгновенно, а контратаки были точны и смертоносны. Он метнул Диффиндо в Грюма, и заклинание рассекло мракоборцу лицо, задев глаз. Раздался животный, полный боли рев. Но вместо того чтобы отступить, Грюм, прижимая ладонь к окровавленной ране, стал сражаться с удвоенной, слепой яростью. Силы Эвана истощались от долгого боя, а щиты трещали под непрекращающимся напор заклинаний. Прозвучал взрыв от Бомбарды где-то сбоку, и Эван отвлекся. Всего лишь на долю секунды, укрываясь от летящих осколков, но эта секунда стала роковой.  — Авада Кедавра! — прогремел хриплый, полный ненависти голос Грюма.  Воздух озарила яркая, ослепительно зеленая вспышка. Такая же зеленая, как глаза того, кто сейчас замертво упал на пол.  Эван не успел подумать ни о чем. Не успел ощутить ни страха, ни сожаления. Он не успел представить, как Ви, уже сломленная одним ударом судьбы, примет эту новую потерю. Что с ней будет, когда она узнает, что ее брат-близнец погиб? Сумеет ли справиться с очередной порцией боли? Он не успел подумать о том, вспомнит ли Асцелла своего дядю, который погиб так рано? Не успел подумать, будет ли плакать Нарцисса над его могилой. Эта прекрасная и красивая девушка с цветочным именем, которое всегда так приятно ощущалось на языке. Он не успел подумать ни о чем перед своей смертью, как и не успел еще так много сделать за свою короткую жизнь. Как не успел осознать, что сумасшедшая прорицательница Трелони оказалась права — его жизнь, полная битв, действительно должна была оборваться в бою, и его действительно погубит «одноногий человек». Он не успел ничего. Только ощутить внезапный, абсолютный вакуум, где секунду назад была жизнь. Эван Розье умер в двадцать один год. В тот же день, что и его лучший друг год назад. Проклятый день. 

*** 

В гостиной на Гриммо-плэйс царило веселье. Асцелла с восторгом тыкала пальчиком в плюшевого дракона от дяди Сириуса, который изрыгал безобидные золотые искры. Нарцисса, улыбаясь, что-то рассказывала Мелании, а та кивала, и в ее глазах светилась нежность. Орион Блэк с важным и серьезным видом, будто совершая священный ритуал, разливал по бокалам выдержанное, темно-рубиновое вино. — Давайте же еще раз выпьем за нашу маленькую принцессу! — провозгласил Орион, поднимая бокал. — Пусть ее жизнь будет... Ви тоже механически подняла свой бокал, пытаясь втянуться в эту иллюзию нормальности. Она смотрела на дочь, на ее смеющееся личико, и пыталась заглушить внутреннюю тревогу. И в этот самый миг ее пронзила боль. Острая, разрывающая, обжигающая. Не физическая, не в теле — а где-то в глубине души, в том самом месте, где с самого детства жила ее неразрывная связь с Эваном. Она ахнула, не в силах сдержать крик, и ее пальцы с такой силой сжали хрустальный бокал, что тот с треском, похожим на предсмертный хрип, разлетелся на сотни острых осколков. Кроваво-красное вино брызнуло на ее платье и на светлый паркет, растекаясь зловещими пятнами, похожими на предвестников гибели. В комнате воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Смех замер на губах у Нарциссы, Сириус застыл с поднятым бокалом, Орион опустил свой, не допив. Асцелла, испуганная резким звуком и внезапным замиранием взрослых, громко и жалобно заплакала. — Ви? — первым нарушил тишину Сириус. Его лицо вытянулось от изумления и настороженности. Он сделал шаг к ней. Ви стояла, не видя и не слыша ничего вокруг. Она прижимала ладонь к груди, туда, где сердце. Но там теперь была не боль, не тоска — там зияла черная, ледяная, бездонная пустота. Та самая связь, что всегда согревала ее, словно второе сердце, оборвалась. Порвалась. Ее не стало. Она подняла на всех потухший, невидящий взгляд, полный такого ужаса и отчаяния, что у Вальбурги Блэк вырвался сдавленный стон. — Эван... — прошептала она, и ее голос был плоским, чужим, лишенным каких-либо интонаций. — Эван умер. — Что?.. Ви, о чем ты? — Сириус нахмурился, подходя ближе. — Дорогая, ты, наверное, просто перенервничала, — мягко, но с дрожью в голосе проговорила Нарцисса, тоже делая шаг к ней. — Он на задании. Его, возможно, ранили... — Нет, — Ви покачала головой, ее пальцы впились в спинку ближайшего стула, будто она пыталась удержать равновесие в рушащемся мире. — Если бы его просто ранили... мне бы не было так больно. Его больше нет. Я это знаю. Я это чувствую. В комнате повисло тяжелое, недоуменное молчание. Все смотрели на нее в шоке, не в силах осознать. — Связь... — тихо, с благоговейным ужасом прошептала Мелания, прикрывая рот изящной ладонью. — Связь близнецов... Слова Мелании, произнесенные чуть слышно, прозвучали громче любого крика. Они прояснили все. По комнате пронесся шквал сдавленных ахов, испуганных возгласов. Сириус тяжело опустился на ближайший стул, проводя рукой по лицу, сметая с него и следы веселья, и маску невозмутимости. Праздник был не просто испорчен. Он был мертв. Воздух стал густым и тяжелым, как расплавленный свинец, им было невозможно дышать. Пусть Эван и был Пожирателем смерти, но в первую очередь он был братом Ви. Ее дорогим и близким человеком. Он боялся даже представить, что сейчас чувствует Ви. Что с ней теперь будет…  Ви стояла, глядя в пустоту перед собой, но видя совсем другое. Она видела их с Эваном детство, их ссоры и смех, их общие секреты, его поддержку после смерти Регулуса... Год назад, в этот же самый день, судьба вырвала из ее жизни мужа. И вот теперь, ровно через год, с каким-то садистским, методичным расчетом, она лишила ее и брата. — Спустя год, — ее голос был беззвучным шепотом, но в гробовой тишине его слышал каждый. В нем не было слез, лишь леденящее душу отчаяние и осознание жестокости мироздания. — В этот же самый день... у меня отобрали еще и брата. Нарцисса осторожно прикоснулась к ее плечу, пытаясь ее то ли успокоить, то ли поддержать, но знала, что она ничем не может помочь. Ее лучшую подругу жизнь наказывала из раза в раз, и назревал вопрос: за что? 

***

Последующие дни слились в одно сплошное, безразличное пятно, где не было ни утра, ни вечера, только серая, тягучая мука. Мир потерял все краски, звуки приглушились, и даже воздух казался густым и трудным для дыхания. Ви занималась похоронами одна, движимая каким-то автоматическим, безжизненным долгом. А ее сознание тем временем пряталось глубоко внутри, в онемевшем коконе, где не существовало ни боли, ни времени.  Она написала родителям во Францию, чтобы оповестить о смерти их сына, но не знала, приедут ли они. Не знала, не сожгут ли они письмо от нее, даже не заглянув внутрь. В принципе, ей было плевать. Она уже давно о них не думала. Они стали тенями из ее прошлой жизни, которые перестали для нее значить хоть что-то. Они были для нее никем. Однако своим долгом она посчитала, что они должны узнать от нее, что Эван мертв, когда и где его похоронят.  Хотя с другой стороны она сомневалась, заслуживают ли они вообще получить от нее хоть какое-то письмо? Ведь, когда умер Регулус, они даже не прислали слова соболезнования. Как также не поздравили с рождением ребенка. Они вычеркнули ее из своей жизни с такой жестокой окончательностью, словно ее никогда и не существовало. Она понимала, что они от нее отреклись, но… разве такие события в жизни некогда родной дочери не должны вызвать в их черствых сердцах хоть что-то?  На кладбище у семейного склепа Розье собралось довольно много людей. Бывшие однокурсники, товарищи по службе, друзья. Прибыла вся семья Блэк. Даже они почтили память Эвана, который был другом Регулуса, братом их невестки. Они стали для Ви ближе, чем собственные родители, которые так и не приехали.  Нарцисса не отходила от Ви ни на шаг. Ее присутствие было не просто поддержкой; оно было живым щитом, тихим якорем в этом бушующем море горя. Она не говорила лишних слов, но ее рука, лежавшая на руке Ви, была прохладной и твердой. Ее плечо всегда оказывалось рядом, когда Ви чувствовала, что вот-вот подкосятся ноги. Церемония закончилась. Гроб с телом Эвана опустили в землю. Ви стояла неподвижно, глядя на свежую насыпь земли. Ветер, холодный и пронизывающий, яростно трепал ее светлые волосы, но она не чувствовала ничего. Ни холода, ни покалывания в онемевших пальцах. Казалось, сама природа Британии вторила состоянию ее души — безнадежному, промокшему насквозь, серому.  Она смотрела на могилу, и единственной ясной мыслью в омуте ее отчаяния было жгучее, всепоглощающее желание: Выкопать рядом еще одну яму. Лечь туда, закрыть глаза и наконец-то перестать чувствовать. Перестать существовать. Она была пустой скорлупой, ходячим призраком, в котором больше не бился ключ жизни. Регулус забрал с собой одну половину ее сердца, Эван — вторую. Теперь в ее груди была лишь ледяная, зияющая пустота. Она стояла, пока остальные медленно расходились, бросая на нее полные жалости и беспомощности взгляды. Перед ее глазами проносились картины: Эван, еще мальчишка, показывает первые трюки на маленькой метле; Эван, закатывающий глаза на ee воркование с Регулусом; Эван, суровый и несломленный, поддерживающий ее после смерти мужа... Он всегда был там. Всегда. А теперь его не стало. Глухая, бешеная ярость смешивалась с болью. Какая чудовищная несправедливость! Ему было всего двадцать лет. Вся жизнь должна была быть впереди: победы, поражения, любовь, семья... Все украдено. — Знаешь, — ее голос прозвучал хрипло и тихо, будто ржавый гвоздь, вонзившийся в мертвую тишину. Она не смотрела на Нарциссу, ее взгляд был прикован к земле. — Он любил тебя. Цисси, стоявшая рядом, замерла. Казалось, даже ее дыхание остановилось. Она медленно повернула голову, нахмурив свои изящные брови. — Что? — вырвалось у нее, больше похожее на выдох, чем на слово. — Эван, — повторила Ви, и на этот раз ее голос сломался, в нем появились трещины, сквозь которые хлынули сдерживаемые слезы. Он дрожал, срывался, наполняясь горькой, щемящей нежностью. — Он был в тебя влюблен. Глупо, безнадежно. С курса шестого, кажется.  — Ви... Я... я не знала, — Нарцисса покачала головой, ее глаза широко распахнулись от шока. В них мелькнуло недоумение, легкий стыд и что-то похожее на боль. — Наверное, мне не стоило этого говорить, — Ви горько усмехнулась, и слезы, наконец, потекли по ее бледным, осунувшимся щекам ручьями. Они были горячими, единственным теплым местом на ее ледяном лице. — Но какая теперь разница, правда? Он бы сам тебе никогда не признался. Ни за что. Он видел, как ты смотришь на Люциуса. Он знал, что твое сердце занято, и был слишком горд и... слишком благороден, чтобы перейти черту. Боялся разрушить вашу дружбу. Но со стороны все-таки наблюдал за тобой и тихо восхищался. Я надеялась, что это пройдёт. Твердила ему, что он еще встретит ту, кто полюбит его в ответ. Но... — ее голос сорвался в надрывный шепот, — как видишь, не успел. Ви закрыла лицо руками, ее плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Горе, которое она пыталась похоронить под слоем апатии, вырвалось наружу — свежее, острое, невыносимое. Нарцисса стояла, словно парализованная. Она прикрыла рот изящной, дрожащей рукой в черной перчатке, пытаясь сдержать подкативший к горлу ком и предательский всхлип. В ее уме проносились обрывки воспоминаний: взгляды Эвана, которые она считала дружескими, его редкие, сдержанные улыбки, его готовность всегда прийти на помощь... Было ли это любовью? Теперь, озаренное светом этой страшной правды, все обретало новый, мучительный смысл. Что было хуже: знать о чувствах друга, не имея возможности на них ответить, и видеть его скрытую боль? Или, как она, жить в неведении, а теперь, стоя у его свежей могилы, осознать свою слепоту и чувствовать за это жгучую, бесполезную вину?  Она не знала, что ответить. Никакие слова не могли ни воскресить Эвана, ни исцелить душу Ви. Эта исповедь была не для утешения. Это было излияние чужой, невысказанной тайны, последний долг перед братом. Правда, которую Нарцисса должна была просто принять, впустить в себя и пронести через всю оставшуюся жизнь — как еще одно тяжелое, горькое бремя в мире, где смерть стала обыденностью, а потеря — вечной спутницей. Она молча обняла Ви, прижалась щекой к ее влажной от слез щеке, и в этом безмолвном прикосновении было больше понимания и сострадания, чем в любых словах.