Глава 51. Новое открытие

Оставшуюся часть каникул Ари провела в добровольном заточении, покинув свою комнату лишь в день отъезда в Хогвартс. После той ночной встречи в коридоре Мэнора она многое переосмыслила. Она страдала в школе, скрывая свои чувства, страдала в доме, прячась от его обитателей. Какая, в сущности, была разница? Что изменится, если она и дальше будет отказывать себе во всем, живя в угоду чужим ожиданиям и наперекор собственному сердцу? Страх был везде, но разве это означало, что нужно отказаться от последних проблесков света? Именно с этими бунтующими, освобождающими мыслями Ари ехала обратно в Хогвартс-экспрессе. Она сидела в своем купе, глядя на мелькавшие за окном заснеженные пейзажи, когда ее взгляд случайно упал на проходящую по коридору вагона знакомую фигуру. Гарри. Их взгляды встретились на долю секунды — и на этот раз Ари не отвела глаза. Она позволила себе этот миг — прямой, открытый взгляд, в котором было все: и извинение, и тоска, и неуверенная надежда.  Гарри замер на месте, опешив. Ему показалось. Должно было показаться. После недель полного игнорирования, ледяных взглядов и отворотов — этот внезапный, осознанный контакт? Он покачал головой и пошел дальше, списав все на игру воображения. Однако позже, уже в своей комнате в Гриффиндорской башне, разбирая сумку, он нашел его. Маленький, аккуратно сложенный клочок пергамента, подброшенный кем-то с невероятной ловкостью. «Заброшенный класс трансфигурации, пятый этаж. 20:00. Приходи. А.» Сердце Гарри забилось чаще. Значит, ему не показалось. Вечером он шел по пустынным коридорам, поднимаясь по лестницам на пятый этаж. Перед тем, как толкнуть массивную дубовую дверь, он на мгновение замер. Стыдно было признаться даже самому себе, но ему было страшно. Что, если это ловушка? Что, если она снова пришла, чтобы окончательно разорвать эту невидимую нить между ними? Но нет, она сама написала эту записку. Значит, что-то изменилось. Дверь со скрипом поддалась. Класс был погружен в полумрак, лунный свет серебрил пыльные парты и зачехленное зеркало в дальнем углу. И в центре этого безмолвия стояла она. Ари. Ее серые глаза, такие же яркие, как лунный свет, смотрели на него с таким нетерпеливым ожиданием и обнаженной надеждой, что у него перехватило дыхание. Они смотрели друг на друга несколько долгих, тягучих секунд, будто заново узнавая. А потом случилось невероятное. Ари, обычно Такая сдержанная и контролирующая каждое движение, словно сорвалась с места. Она стремительно пересекла комнату и буквально вписалась в его объятия, обвив руками его шею и прижавшись к нему так сильно, как будто хотела раствориться. Гарри снова опешил. Эмоциональные порывы от Ари были редки и ценились на вес золота, а этот, последовавший после стольких недель мучительного молчания, и вовсе казался чудом. Он не сразу среагировал, а потом его руки сами обняли ее, прижимая к себе, впитывая дрожь, пробежавшую по ее телу. — У тебя все хорошо? — тихо, почти шепотом спросил он, его губы коснулись ее волос. — Да, — выдохнула она, уткнувшись лицом в его плечо, в безопасную, знакомую впадину у основания шеи. Ее голос был приглушенным, но твердым. — Теперь да. Гарри слегка напрягся. Он чувствовал, как что-то беспокоит ее, какая-то внутренняя дрожь, будто она все еще находится на иголках. Но разве она сейчас, в этот хрупкий миг, станет делиться мрачными тайнами? Ари внезапно отпрянула от него, и он успел заметить влажный блеск в ее глазах, прежде чем она сама, решительно и без тени сомнения, прильнула к его губам. На этот раз в ее поцелуе не было ни капли прежней робости или неуверенности. Ее губы были настойчивыми, почти отчаянными. Она целовала его так, будто он был глотком воздуха для утопающего, будто его могли отнять в любую секунду. Может, так оно и было. Но сейчас, в этой пыльной, тихой комнате, они принадлежали только друг другу, и это было единственной правдой, которая имела значение. Когда они наконец оторвались друг от друга, их дыхание сбилось, слившись в прерывистом, частом ритме. Гарри не мог сдержать широкой, счастливой, почти дурашливой улыбки, растянувшей его губы. Ари поцеловала его. Первой. Значит, все те жестокие слова у озера были ложью? Он и раньше в глубине души в это верил, но теперь получил подтверждение — осязаемое, теплое, пахнущее ее духами. — Прости, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, тяжелая вина за ту боль, что она причинила. — Все, что я тогда сказала... это было... — Я знаю, — просто ответил он, его пальцы нежно переплелись с ее прядями. — Знаю.  И они снова слились в поцелуе, на этот раз более нежном, медленном, исследовательском. Гарри прижимал ее к себе, словно боясь, что этот миг окажется миражом, сном, который вот-вот растает с рассветом. Позже они сидели на краю старой учительской кафедры, и Ари, наконец расслабившись, положила голову ему на плечо, позволяя себе эту редкую слабость. Она старалась гнать от себя воспоминания о леденящих душу коридорах Мэнора и том животном ужасе, что сковал ее тогда. Единственным напоминанием о холоде были ее пальцы, все еще ледяные, которые Гарри заботливо укрывал в своих больших, теплых ладонях, пытаясь согреть. — Нам надо быть осторожными, — прошептала Ари, глядя на их сплетенные пальцы. — Да, — кивнул Гарри, его взгляд стал серьезным. — Можем... можем придумать что-то вроде расписания встреч. Чтобы знать, когда мы можем увидеться. — Ого, — Ари с легкой, доброй усмешкой подняла на него глаза. — Это тебя Грейнджер заразила своим одержимым чувством контроля и тотальным планированием?  — Нет, просто… Ты же знаешь, что Амбридж терроризирует школу своими нововведениями?  — Ты про тот ее декрет, что мальчики и девочки не должны находиться рядом друг с другом на расстоянии менее 6 дюймов? — ухмыльнулась она. — Ой… — она театрально приложила ладонь ко рту, — кажется, мы только что нарушили правило.  Гарри тихо рассмеялся. Но потом вновь собрался.  — Я не об этом… — он серьезно на нее посмотрел, понимая, что ей он может довериться. — Мы с Роном, Гермионой и еще кое-кем... мы организовали кое-что вроде кружка. Чтобы тренироваться в защитных заклинаниях. Чтобы Амбридж нас не засекла, мы постоянно меняем время и место. Поэтому я и подумал... чтобы наши встречи не пересекались с тренировками и чтобы мы могли их планировать. Чтобы... — он слегка засмущался, — чтобы я всегда мог прийти к тебе и не подвести… Ари удивленно приподняла бровь. Инициатива Гарри ее поразила, но сама идея вызвала смешанные чувства. — Отдельный кружок по защите? Это что, врожденная потребность гриффиндорцев — нарушать как можно больше правил одновременно? — Нет! Но нам же надо как-то учиться защищаться, если вдруг... — он не договорил, но Ари все поняла. «Если вдруг» означало «когда Волан-де-Морт нападет».  Горькая ирония сдавила ей горло. Как она могла объяснить ему, что их старательные тренировки будут иметь мало общего с реальным боем против ожесточенных, матерых Пожирателей смерти? Что она видела этих людей вблизи, чувствовала их ауру, их готовность убивать? Но разве она могла так беспощадно гасить в нем это желание бороться? Нет.  — Ну, а слизеринцев, я так понимаю, в вашей славной компании нет? — спросила она, с притворным безразличием изучая узор на его мантии.  — Эм... нет, — он замялся, чувствуя подвох. — У них... у вас... же своя организация, — осторожно сказал он, намекая на Инспекционную дружину, набранную Амбридж в основном из Слизерина. — А, ты об этом, — протянула Ари. — Да, Драко просто светится от самодовольства из-за своего нового значка. Так и норовит подкараулить тебя за каким-нибудь нарушением.  — У него не выйдет, — уверенно заявил Гарри. — Самоуверенность — это, конечно, похвально, Поттер, — она с преувеличенным пренебрежением закатила глаза. — Но капля осторожности еще никому не мешала. — Поттер? — ухмыльнулся он, подлавливая ее на слове. — Буквально полчаса назад ты целовала меня так, будто от этого зависит твоя жизнь, а сейчас снова на фамилию перешла? Это какая-то новая игра? Ари пожала плечами, пытаясь скрыть набежавшую улыбку. — «Поттер» звучит... вызывающе. Тебя это задевает? — она серьезно посмотрела на него. — Если да, то я, пожалуй, могу...  — Не бери в голову, — он перебил ее, нежно прикоснувшись губами к ее виску. От этого простого жеста по телу Ари пробежали мурашки, и все внутри затрепетало. — Зови как хочешь. — Как хочу? — она хищно сверкнула глазами, в ее голосе зазвучали игривые, соблазнительные нотки. — Например… «Избранный»? — Ну уж нет! — он фыркнул и рассмеялся, откидывая голову назад. — Только не это! Это чересчур даже для моей скромной персоны. — Хорошо, хорошо, — рассмеялась она в ответ, наслаждаясь его смущением. — Тогда, может, «Святой Гарри»? — Ари, я сейчас за щекотку примусь! — пригрозил он, его глаза весело сверкали. Она засмеялась еще громче, и этот звук, чистый и беззаботный, казался самым большим чудом в этой комнате. Но потом ее смех стих, и Выражение лица стало более серьезным, хотя в уголках губ все еще играла улыбка. — Ладно, ладно, сдаюсь. Буду звать тебя... Гарри, — произнесла она его имя нарочито медленно, с легкой, кокетливой растяжкой, словно пробуя его на вкус. — Но только когда мы одни. В присутствии посторонних ты для меня все еще Поттер. Договорились? — Договорились, — кивнул он, его сердце наполнялось теплом от того, как она произносит его имя. Он обнял ее за плечи, и они еще немного посидели в тишине, слушая, как за окном воет зимний ветер и скрипят старые балки замка. В этом заброшенном классе, в самом сердце бушующих вокруг них опасностей и запретов, они нашли свой собственный, хрупкий островок безопасности и понимания. И оба знали, что будут защищать его любой ценой.

***

На следующее утро Гарри проснулся с непривычным чувством — легким, воздушным и сладким, словно внутри него запустили крошечный двигатель, работающий на чистой радости. Он лежал с закрытыми глазами, еще несколько мгновений цепляясь за обрывки снов, где смешивались лунный свет из заброшенного класса и тепло ее прикосновений. Потом реальность накрыла его новой, ослепительной волной. Ари. Ее объятия. Ее поцелуй, отчаянный и безоговорочный. Ее слова, тихие, но твердые: «Теперь да».  Он вскочил с кровати, и его лицо тут же расплылось в широкой, дурацкой, неконтролируемой улыбке. Он поймал свое отражение в запотевшем окне - растрепанные волосы, сияющие глаза, улыбка до ушей. Смотрел на себя и не мог поверить. Таким — по-настоящему счастливым, легким, почти парящим — он себя не помнил. И тут же мысль, холодной струйкой, просочилась в его сознание. Такому Гарри Поттеру не место в коридорах Хогвартса. Его жизнь — это ожидание нападения, пристальный взгляд Амбридж, шепотки за спиной и бремя ожиданий. Улыбка, сияющая, как полная луна, вызовет вопросы. Подозрения. Он не мог позволить себе эту роскошь — быть счастливым открыто. Наконец собравшись, он предпринял отчаянные попытки взять себя в руки. «Подумай о Амбридж, — сурово приказывал он себе, глядя в зеркало. — О Снейпе». Он пытался нахмурить брови, придать лицу привычное озабоченное выражение. Но стоило ему на секунду отвлечься, как предательские уголки губ снова ползли вверх, а глаза наполнялись теплым, зеленым светом. В конце концов, он сдался, решив, что сияющие глаза — уже достижение по сравнению с улыбкой во всю ширину лица. Спускаясь по лестнице в гостиную, он наткнулся на Рона и Гермиону. — Гарри, чего ты такой довольный? — Рон ткнул его в бок локтем, с любопытством разглядывая его сияющее лицо. — Словно тебе на день рождения подарили пожизненный запас сливочного пива и право единолично пользоваться ванной. — Да просто, — пожал Гарри плечами, стараясь сохранить беззаботный тон, но внутри замирая от восторга, который рвался наружу. — День хороший. Погода... ничего. — Но сегодня же урок с этой розовой жабой! — скривился Рон с неподдельным отвращением. — У нее, кажется, новый бантик, еще ужаснее предыдущего. Как день может быть хорошим? — А я, пожалуй, знаю, почему Гарри такой довольный и его буквально распирает от счастья, — по-деловому заявила Грейнджер, складывая руки на груди, но не замедляя своего шага. — И почему же, Гермиона? — усмехнулся Гарри, внутренне ликуя. Он был абсолютно уверен, что ее догадливости не хватит, чтобы докопаться до истины, до этой хрупкой, драгоценной тайны, согревавшей его изнутри. — Из-за девушки, — хитро улыбнулась Гермиона, и ее слова повисли в воздухе, словно заклинание. Гарри мгновенно напрягся, хоть и понимал, что Гермиона не может знать об Ари. Но что тогда она имела в виду?  — Девушки? — изумленно проговорил Рон, и его рыжие брови поползли так высоко, что почти скрылись под волосами. — Да, — с удовлетворением заявила Гермиона. — Чжоу. Гарри с ней целовался после тренировки.  Впервые в жизни Гарри почувствовал острое, почти физическое желание проклясть наблюдательность своей лучшей подруги. Ирония судьбы подстерегала его прямо у дверей в класс Зелий. В тот самый момент, когда слова Гермионы повисли в воздухе, в класс как раз заходили компания слизеринцев. И среди них — Ари. Время для Гарри замедлилось. Он увидел, как ее взгляд, скользнувший по их компании, на секунду задержался на нем. Он увидел, как ее глаза, еще вчера такие мягкие и доверчивые, сузились, а тонкие брови чуть дрогнули. Она уловила обрывок фразы. Он был в этом уверен. И прежде чем он успел что-либо предпринять, Ари, проходя мимо, нарочно, с ледяным презрением, толкнула плечом Гермиону. — А поаккуратнее нельзя? — Гермиона смерила слизеринку недовольным взглядом,  Ари ничего предпочла не отвечать, лишь просто закатила театрально глаза и поморщилась так, будто только что наступила новым ботинком в грязь. Гарри уже определено понял, что Ари недолюбливает Гермиону. И он определено точно знал, что дело не в том, что Гермиона маглорожденная, в случае с Ари это было что-то личное. Личное, и как считал Гарри, абсурдное, ведь Ари и Гермиона занимают разные места в его жизни. И соревноваться тут было не за что.  Гарри был слегка озадачен тем, что не прошло и суток, а Ари уже зла на него. Или на Гермиону. Или на них обоих. Черт.  Он решительно направился к парте, выбрав место прямо напротив Ари, надеясь хоть как-то исправить ситуацию. Ему нужно было объясниться. Сейчас же. Ведь с Чжоу он по сути и не целовался…  — Вообще-то, Гермиона, Чжоу тут не причем, — сообщил он не громко, но так, чтобы желанная слизеринка услышала. — И я с ней на минуточку не целовался! Нас застала омела и мне пришлось… нам пришлось… соприкоснуться. Это длилось пару секунд не более… Да и это было до зимних каникул! Она не причина моего хорошего настроения.  Гермиона нахмурилась, ее уверенность пошатнулась. Она явно перебирала в уме другие возможные причины его эйфории и не находила ни одной.  — Тогда почему ты сияешь, как золотой снитч на солнце? — не сдавалась она. — Амбридж уволили, а мы не в курсе? — попыталась она пошутить, но в голосе слышалась растерянность. — О, если бы, — усмехнулся Гарри. — Об увольнении Амбридж узнала бы вся школа в ту же секунду, и начался бы всеобщий праздник. Нет... — он глубоко вздохнул, глядя куда-то в пространство, позволяя себе на секунду снова ощутить то тепло. — Просто... я вдруг понял, что в жизни не все так уж плохо и безнадежно. Что даже в кромешной тьме можно найти... ну, не знаю... свой собственный источник света. Разве это не повод для радости? Рон и Гермиона переглянулись. Ответ был странным, расплывчатым, но в нем звучала такая искренность, что они, кажется, купились. Рон пожал плечами, а Гермиона снова уткнулась в книгу, хотя на ее лице застыло выражение легкой озадаченности. И в этот момент Гарри позволил себе украдкой скосить взгляд на Ари. Она не смотрела на него. Она делала вид, что внимательно изучает рецептуру зелья в учебнике, но он увидел. Увидел едва заметную игру мышц на ее щеке. Увидел, как один уголок ее губ дрогнул и медленно, преодолевая сопротивление, пополз вверх, вырисовывая на ее сдержанном лице крошечную, но такую многообещающую улыбку. Она была сдержанной, спрятанной, почти невидимой для посторонних. Но для него она была ярче солнца. Это было прощение. Это было понимание. Это было их общей, украденной у всего мира тайной. И Гарри понял, что его сияющие глаза скрыть уже точно не удастся. Да он и не хотел.

***

— Так, значит, я твой личный источник света? — прозвучал у самой двери насмешливый, бархатный голос. Гарри вздрогнул и обернулся. B проеме стояла Ари, опираясь о косяк и скрестив руки на груди. На ее губах играла та самая самодовольная, чуть хищная улыбка, которая сводила его с ума. Она сделала почти ленивое движение палочки, и замок щелкнул с тихим, но весомым звуком. Следом она провела в воздухе сложную дугу, шепнув заклинание, и комната наполнилась едва уловимым гудением — Заглушающие чары легли плотным коконом, отрезая их от всего внешнего мира. Она сделала несколько шагов в центр класса, и луч заходящего солнца, пробивавшийся сквозь высокое пыльное окно, выхватил ее из полумрака. Ари запрокинула голову, и ее пальцы, длинные и изящные, принялись накручивать на палец непослушную вьющуюся прядь волос, к вечеру уже выбившуюся из прически. Весь ее вид кричал о победе.  А Гарри... Гарри, который еще год назад покраснел бы до корней волос от такого прямого намека, лишЬ вызывающе дернул бровью. В его зеленых глазах плескалось не смущение, а вызов и обжигающая нежность. Видимо, близость со слизеринкой, да еще и наследницей древнейшего и самого своенравного рода Блэков, не прошла даром — она закалила его, добавив дерзости в его и без того неспокойный характер. — А ты, значит, любишь подслушивать? — парировал он, прекрасно зная, что сам говорил тогда достаточно громко, нарочно выпуская слова на той самой звуковой волне, что должна была достичь ее ушей. — Да ты не то чтобы тихо говорил, — парировала она, не моргнув глазом. — Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сделать вид, будто я игнорирую твой голос. В подтруниваниях и словесных дуэлях Ари не было равных. Она всегда, всегда оставляла за собой последнее слово. Это было ее врожденным правом и оружием.  Она замерла посреди комнаты, словно ожидая чего-то, а Гарри... Гарри просто смотрел на нее. Можно сказать, любовался. Он пил ее образ, как утопающий — глоток воздуха. Ариэль Розье и до этого казалась ему воплощением какой-то Холодной, отстраненной красоты — словно мраморная статуя, до которой нельзя дотронуться. Но теперь... Теперь каждая деталь в ней вызывала в нем трепет. То, как свет ложился на ее ресницы, как дрожала ямочка на щеке, когда она пыталась сдержать улыбку, как билась жилка на ее тонкой шее. Ему хотелось стоять так вечно, потому что до конца не укладывалось в голове — она теперь с ним?  Этот вопрос висел в воздухе между ними. Они не обговаривали никаких статусов, не вешали ярлыков. Но раз она сама, пересилив всех своих демонов, сделала к нему первый шаг... Значит, между ними теперь есть эта хрупкая, невидимая нить? Эти тайные, украденные у судьбы отношения? Он стоял, опираясь о край потрескавшейся парты, завороженный, как самый обычный, влюбленный до глупости мальчишка, и не сводил с нее глаз. А Ари тем временем не выдержала этого немого обожания. Она с легким раздражением фыркнула и резко скрестила руки на груди. — Я не пойму, — произнесла она, вскинув брови с преувеличенным нетерпением. — Ты целовать меня будешь или как? С этими словами она развела руки в стороны, словно говоря: «Я как бы тут».  Гарри рассмеялся — низкий, счастливый смех, который, казалось, шел из самой глубины его души. Он не подошел, а скорее ринулся к ней, закрыв расстояние за два широких шага. Его руки обхватили ее талию, резко и уверенно притянув к себе, стремясь стереть и без того ничтожное расстояние между ними. Их губы встретились в поцелуе, который был совсем не таким, как вчера — не отчаянным и испуганным, а полным взаимного понимания и накопившегося за день желания. Ари, вся ее показная холодность растаяла в одно мгновение, с тихим стоном впилась пальцами в его растрепанные темные волосы, еще больше запутывая их, прижимаясь к нему так близко, как только могла. Когда они наконец оторвались друг от друга, дыхание их было сбившимся, а на щеках играл румянец. Гарри, стоя в объятиях Ари и глядя в ее распахнутые серые глаза, вдруг почувствовал приступ неловкости. Что говорят после такого? Как заполнить эту внезапно наступившую тишину, чтобы не испортить волшебство мгновения? И его мозг, ища хоть какую-то опору, выдал самый неожиданный и абсурдный вопрос, который только можно было придумать в такой ситуации.  — Умеешь вызвать патронуса? — выпалил он. — Что? — Ари отшатнулась на полшага, ее глаза округлились от искреннего изумления. Она явно ожидала чего угодно, но только не этого. — Нет... — медленно проговорила она, все еще пытаясь понять логическую цепочку, приведшую его от поцелуя к сложнейшей защитной магии. — Ну, сегодня я показывал ребятам, как вызывать телесного патронуса, — поспешно начал объяснять Гарри, чувствуя, как нарастает неловкость. — Подумал, может, и тебе будет интересно.  Ари медленно, преувеличенно выразительно вскинула брови, и на ее губах снова заплясала знакомая усмешка. — Боже... Гарри, — покачала она головой, и в ее голосе зазвучали смешанные нотки нежности и насмешки. — Ну конечно, только ты мог после поцелуя, который сводит с ума, предложить поучить меня такой сложной магии. — Так ты хотела бы? — не отступал он, поймав ее взгляд. Ее улыбка потухла. Она отвела глаза и пожала плечами, и в этом жесте была внезапная уязвимость. — Не знаю, — тихо призналась она. — Для этого нужно... яркое, по-настоящему сильное счастливое воспоминание. Не уверена, что у меня есть что-то... достаточно мощное. — Ари... — он мягко коснулся ее подбородка, заставляя ее посмотреть на себя. — Если уж в моей, с позволения сказать, не самой сладкой жизни с маглами, которые терпеть меня не могли, нашлось такое воспоминание, то у тебя, поверь, что-то да найдется. Ари задумалась. Она отошла от него к окну, обхватив себя за локти. Ее взгляд устремился в темнеющее небо, где зажигались первые звезды. Внутри нее прокручивалась пленка воспоминаний — ярких, красивых, но... отстраненных. Как будто она смотрела на них сквозь толстое стекло. Она помнила события, но не могла воскресить ту самую, всепоглощающую эмоцию, ту чистую, ничем не омраченную радость, что требовалась для заклинания. — Хорошо, — наконец сдалась она, с неохотой поворачиваясь от окна. В ее пальцах закрутилась изящная палочка из остролиста с сердечной жилой дракона. — Показывай, о великий учитель. Гарри улыбнулся, но его выражение стало серьезным, сосредоточенным. Он переключился в режим наставника, и в этой роли он был удивительно собран. — Ладно. Основа всего — твое воспоминание, — начал он, глядя на нее прямо. — Оно должно быть не просто приятным. Оно должно быть... всепоглощающим. Таким, которое вырывает тебя из реальности, наполняет до краев, согревает изнутри. Ты должна не просто помнить его — ты должна снова прожить его.  Заклинание — «Эспекто Патронум». Движение — плавное, уверенное, вот такое. — Он продемонстрировал движение — размашистое и точное, и на кончике его палочки вспыхнула яркая, стабильная искорка. — Попробуй. Ари закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Она вспомнила, как в лет восемь тетя Цисси показала ей фотографию ее родителей. Тогда Ари впервые, по-настоящему поняла, кто она на самом деле. Что у нее были настоящие, любящие родители. Узнала, что она Блэк и что вообще значит быть Блэк. Узнала, что она наследница великого и древнего рода. Это было прозрение. Это было основание ее личности. И это было незабываемо и так важно для нее. Она вздохнула. — Эспекто Патронум! Из кончика ее палоцы вырвался слабый клуб серебристого пара. Он повисел в воздухе пару секунд и растаял, не приняв никакой формы. — Неплохо для начала! Дым — это уже что-то, — ободряюще сказал Гарри. — Но нужно больше силы. Более сильное воспоминание. Ари кивнула, снова погружаясь в себя. На этот раз она вспомнила свое путешествие на Гриммо. Ее встречу с Сириусом. Те дни, когда она ощутила, что ее семья — это не только Нарцисса и дед Арктурус, которого она видит пару раз в год. Она была счастлива обрести еще одного члена семьи, после стольких лет осознания, что у нее почти никого нет.  — Эспекто Патронум! Дым стал гуще, плотнее. Он заклубился у ее ног, на мгновение напоминая очертания... чего-то маленького и быстрого, может, птицы? Но форма не сложилась, и дым снова рассеялся. Ари с резким, раздраженным выдохом опустила палочку. Ее плечи напряглись. — Все! Хватит! Мне надоело! — вспыхнула она, и ее глаза, еще секунду назад полные концентрации, теперь метали искры. Ари ненавидела неудачи. Ненавидела быть не на высоте. Ненавидела чувствовать себя уязвимой и некомпетентной, особенно перед ним. Быть хуже других, быть на вторых ролях — это было не для нее. Это било по ее гордости, по тому самому фундаменту, на котором она выстроила себя.  — Не переживай, — мягко сказал Гарри, делая шаг к ней, но не решаясь прикоснуться. — Патронус — одно из самых сложных заклинаний, известных волшебникам. Не у всех получается с первого, второго и даже десятого раза. Я тренировался почти весь третий курс, чтобы научиться вызывать его стабильно. — Ага, — раздраженно бросила она, но ее взгляд зацепился за его слова, и гнев пошел на убыль, сменившись любопытством. Она медленно подняла на него глаза. — Подожди... Ты научился вызывать телесного патронуса в тринадцать лет? — Ну... да, — смутился он, потирая затылок. — Пришлось. Она изумленно вскинула брови, и в ее серых глазах мелькнуло неподдельное уважение, смешанное с изумлением. —Ничего себе... — прошептала она. — Теперь мне понятно, почему ты возглавляешь этот ваш... кружок. — Вообще-то, — нахмурился Гарри, — глава не я. Да и придумал это не я. Тренироваться предложила Гермиона... А я просто... ну, показываю, что умею. — Опять Грейнджер... — не удержалась Ари, и ее губы снова сложились в презрительную гримаску. — А ты просто великий Гарри Поттер, которому поклоняется весь Гриффиндор, — начала она ерничать, ни с того ни с сего выпуская коготки. Гарри почувствовал, как внутри него что-то напряглось. Он устал от этих постоянных, беспричинных выпадов. — Почему ты все время цепляешься к Гермионе? — спросил он прямо, глядя на нее без улыбки. — Ты что, ревнуешь? — Что? — ее лицо исказилось от возмущения. — Я выше того, чтобы ревновать кого бы то ни было, тем более к Грейнджер... Это просто... раздражает. — Надеюсь, ты сейчас не намекаешь на то, что ее родители — маглы, — его голос стал тише, но в нем зазвучала сталь. Взгляд стал жестким, предостерегающим. Ари буравила его взглядом несколько долгих секунд. Ее глаза, обычно такие холодные, сейчас пылали. Но потом она резко отвела взгляд и с силой выдохнула. Она понимала, что ведет себя глупо, по-детски, и это осознание злило ее еще сильнее. — Вам надо быть осторожней, — вдруг начала она, меняя тему, и ее голос снова стал деловитым и серьезным. Она повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Амбридж и ее прихвостни знают, что ты и твои друзья что-то замышляете. — Ты предупреждаешь меня о том, что твои любимые однокурсники пытаются поймать нас за хвост? — съязвил он, все еще задетый ее предыдущими словами. — Конечно, предупреждаю! — вспыхнула она снова, и на этот раз в ее глазах был не гнев, а тревога. — Что тут такого сверхъестественного? Я не хочу, чтобы эта... эта женщина снова тебя истязала! Гарри понял, что Ари просто волнуется за него, вот и вспыхивает на ровном месте. Или это она из-за неудавшегося патронуса такая. Но в любом случае ему бы следовало ее успокоить.  Он подошел к ней, уже без тени насмешки или обиды. Он взял ее руки в свои — ее тонкие, холодные пальцы — и сжал их, пытаясь согреть. — Не волнуйся, — сказал он тихо, но очень твердо, глядя прямо в ее глаза, словно пытаясь передать ей свою уверенность. — Нас никто не поймает. Мы осторожны. И со мной ничего не случится. Я обещаю. Я — последнее, о чем ты должна переживать.  Ари молча кивнула, глядя на их сплетенные пальцы. Она не могла выразить словами всю бурю, бушевавшую внутри. Когда в твоей жизни, такой одинокой и выстроенной на самозащите, появляется кто-то по-настоящему дорогой, это приносит не только ослепительную радость. Это приносит и всепоглощающий страх — страх, что этот человек, так же внезапно, как и появился, может исчезнуть. Страх потери. В ее жизни потерь и так было более, чем достаточно.

***

Ветер с Черного озера, резкий и пронизывающий, яростно трепал непокорные черные волосы Гарри, когда он увидел, как к нему по склону быстрым, почти бегущим шагом приближается Ари. Ее лицо было бледным, а в глазах горели тревожные огоньки. — Ты чего такая? — спросил он, отбросив все приветствия, его голос прозвучал резко из-за нахлынувшего беспокойства. — Словно привидение на тебя наткнулось. — Ты не слышал, да? — выдохнула она, останавливаясь перед ним и пытаясь перевести дух. Воздух вырывался из ее легких белыми клубами на холодном воздухе. — Чжоу Чанг повели к Амбридж. На особую беседу.  Гарри нахмурился, стараясь осмыслить эту информацию. — И..?  — Ты что, совсем не понимаешь? — ее голос взвизгнул от отчаяния и раздражения. Она схватила его за рукав мантии, сжимая ткань в кулаке. — Она же может выдать вас! Всю вашу эту дурацкую, опасную организацию! У Амбридж, я уверена, есть официальное разрешение на использование сыворотки правды! От нее никто не устоит! — Ари... — он устало провел рукой по лицу, чувствуя, как привычная тяжесть ложится на плечи. — Успокойся. Чжоу нас не выдаст. Она не такая. Она понимает, что к чему. — Ах, ну конечно! — фыркнула она, и ее губы искривились в горькой усмешке. Она отпустила его рукав, словно обжигаясь. — Ты всегда любишь выгораживать всех своих благородных, храбрых подружек, да, Поттер? Все они у тебя ангелы во плоти, неспособные на предательство! — Ты опять за свое? — его терпение лопнуло, и он резко шагнул вперед, его зеленые глаза вспыхнули. — К чему эта ревность? — Ревность? — она проревела так громко, что эхо покатилось по пустынному берегу. Ее лицо исказилось от такой чудовищной несправедливости. — О, прекрасно! Просто замечательно! К черту все! Не хочешь верить мне и слушать — отлично! Я распинаться перед тобой и убеждать не собираюсь!  Она резко, с таким порывом, что ее мантия взметнулась волной, развернулась и почти побежала прочь, к замку. Ярость кипела в ней, отравляя каждую клеточку. Как же он бесил! Эта его слепая, безрассудная вера в людей! Неужели он думает, что все вокруг столь же благородны, как он сам? Что можно доверять каждому встречному? Какая же это беспросветная, идиотская глупость! И эти вечные обвинения в ревности! Она пришла его предупредить, попытаться уберечь от беды, а он... он снова все свел к ее мнимым чувствам! Глухой, самодовольный... За всеми этими гневными мыслями, пляшущими в ее раскаленной голове, Ари совершенно не заметила, как в огромном дубовом проеме входных дверей замка возникла невысокая, пухлая фигура. Долорес Амбридж стояла там, сладостно улыбаясь. Ее маленькие, выпуклые, свиные глазки выследили Ари еще из окна своего кабинета, заметив взволнованную фигурку, возвращающуюся с озера. — Мисс Розье? — приторный голосок вывел Ари из размышлений, заставив содрогнуться. — Не хотите ли объяснить, что вы делали за пределами замка в столь поздний час? Нарушение правил, знаете ли. Декрет Nº24. — Я… я просто гуляла, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Одна? — настойчиво, с притворным участием переспросила Амбридж, делая шаг вперед. Ее розовое платье затрепетало на ветру. — Как-то вы выглядите... взволнованной. Может, вы состояли в чьей-то... компании? Может, вы знаете что-то о неких... тайных сборищах? Организациях, которые могут подрывать дисциплину в стенах школы? Сердце Ари провалилось куда-то в пятки. Она знала, куда клонит эта женщина. Она молчала, уставившись на пряжку на своих туфлях, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Она не выдаст Гарри. Ни за что. Даже сейчас, когда злость на него кипела в ee крови. — Ну что же, — вздохнула Амбридж с театральной печалью. — Раз вы не хотите сотрудничать со школьной администрацией... Прошу проследовать за мной. Кабинет Амбридж оказался даже хуже, чем самые кошмарные представления Ари. Удушающе-розовый цвет, кружевные салфеточки и эти ужасные, кошмарные кошки на всех стенах, которые, казалось, следили за ней своими стеклянными глазами. Воздух был густым и сладким, пахнущим застоявшимися духами и страхом. Ари знала, что ее ждёт. И знала, что до сыворотки правды лучше не доводить. Мало ли какой каверзный вопрос эта жаба может ей задать.  — Я... гуляла с мальчиком, профессор, — тихо, но очень четко произнесла она, заставляя себя поднять голову и встретиться взглядом с Амбридж. — Вот и все. Никаких сборищ. Просто... свидание. Нарушение, я знаю, но не такое уж страшное. Глаза Амбридж блеснули, как у хищницы, учуявшей кровь. — С мальчиком? — она сложила ручки на своем пухлом животе. — И кто же этот... счастливчик? Ари снова замолчала, стиснув зубы до боли. Она чувствовала, как ее челюсти сводит от напряжения. Она не назовет его имени. Никогда. — Упрямая девица, — прошипела Амбридж, и ее сладкая маска на мгновение сползла, обнажив злобную усмешку. — Что ж, раз так, то Вы понесете наказание и за себя, и за того, кого так самоотверженно покрываете. Принцип коллективной ответственности, знаете ли. Ари не поверила своим ушам. Ее? Серьезно? Собираются наказать за какую-то дурацкую прогулку с мальчиком? Ее — Ариэль Розье, девушку из древнейшего и чистейшего рода? Но по безумному, самодовольному блеску в глазах Амбридж было ясно — той плевать на ее происхождение. Эта женщина, как и ее Фадж, окончательно поехала крышей от страха и власти. — Напишите, мисс Розье, — сладко прощебетала она, протягивая Ари пергамент и то самое, зловещее черное перо с острым, как бритва, наконечником. — «Я не должна нарушать правила». Думаю, Вы уже знаете, как это работает. Начнем. Ари взяла перо. Его вес был обманчиво легким. Первый же штрих вызвал острую, жгучую боль, будто ей провели раскаленной иглой по коже. Она вздрогнула всем телом, но сжала губы, загнав внутрь крик. Буквы, появлявшиеся на пергаменте, тут же проступали на ее собственной, тонкой и бледной коже, оставляя после себя багровые, воспаленные, сочащиеся кровью шрамы.  Я не должна... Боль пронзала ее насквозь, затуманивая сознание. …нарушать правила. Слезы предательски застилали глаза, но она отчаянно моргала, отказываясь дать этой твари удовольствие увидеть ее слезы. Она писала, чувствуя, как с каждой новой буквой ее гордость, ее сила, ее непоколебимость иссякают, оставляя лишь горькое унижение и всепоглощающую боль. Когда все закончилось, ее рука была покрыта уродливыми, багровыми шрамами. Она встала на негнущихся ногах и, не глядя на Амбридж, вышла из кабинета. Она не помнила, как дошла до ближайшей скамьи в пустом коридоре. Ноги подкосились, и она осела на холодное дерево. Вся ее надменность, вся язвительность испарились, оставив лишь сломленного, напуганного ребенка. Она содрогалась от беззвучных рыданий, прижимая изувеченную руку к груди. — Эй, что случилось? Сквозь пелену слез она увидела размытые силуэты. Фред и Джордж Уизли стояли перед ней, и на их обычно беззаботных, веселых лицах были написаны серьезность и беспокойство. — Отстаньте, — прошептала она тихо, беззвучно, не в силах вложить в слова хоть каплю привычной злости. Ей было до смерти стыдно, что кто-то видит ее в таком состоянии — разбитой, плачущей. Невыносимый позор. Но Фред уже присел рядом на скамью. — Руку покажи. Она, повинуясь, нехотя протянула дрожащую руку. Близнецы ахнули в унисон, увидев зловещую, кровавую надпись. — Вот жаба… совсем уже с ума сошла, — проворчал Фред, и в его голосе впервые зазвучал настоящий, не притворный гнев. — За что она тебя так?  — Гуляла, — всхлипнув Ари. — С парнем…  — Так, погоди-ка, — проговорил Джордж, присаживаясь с другой стороны и принимая комично-оскорбленный вид. — Значит, ты, выходит, не свободна? Ты только что разбила мне сердце, красавица. Я лелеял надежду. Он театрально прижал руку к груди, закатив глаза. И сквозь слезы, сквозь боль и унижение, Ари почувствовала, как на ее губах дрогнула слабая, но самая настоящая улыбка. — Разве я не разбила его, когда не ответила на твою валентинку на 14 февраля? — с трудом выдавила она, в ее голосе проскользнула знакомая, язвительная нотка. Джордж улыбнулся во весь рот, его глаза весело сверкнули. — Так ты ее все-таки получила, — протянул он с явным удовлетворением. — Тогда ты нанесла мне первый удар.  — Прости… — снова попыталась улыбнуться она, и на этот раз это получилось чуть легче. — Твою я, кстати, тоже получила, — повернулась она к Фреду. — Вы бы могли хоть постараться и не копировать друг друга слово в слово. — Ну вот!— улыбнулся Фред, приобнимая не за плечо. — Узнаю типичную, язвительную и надменную Ариэль Розье. И, подожди! — воскликнул он, уставившись на брата. — Ты что написал то же самое, что и я!?  — Это ты написал то же, что и я! — парировал Джордж, тыча в него пальцем. Ари рассмеялась. Сначала тихо, а потом все громче, пока ее смех не стал звонко эхом разноситься по пустому коридору. Это был смех сквозь слезы, смех облегчения и благодарности за эту нелепую, дурацкую и такую своевременную поддержку. Это было так... по-человечески. — Кажется, мы смогли приободрить тебя, — констатировал Джордж, все еще улыбаясь своей теплой, братской улыбкой. — Не вешай нос, принцесса! — Русалочка? — уточнила Ари, усмехнувшись.  — А кто-то тут, выходит, еще и магловские сказки читает... — C притворным подозрением протянул Фред, потирая подбородок. — Да-а-а, есть такой грешок.  Ари действительно стало интересно после слов Сириуса и она попросила его рассказать ей эту сказку. Было ощущение, что Сириус читает ее не Ари, а той своей маленькой племяннице Асцелле в колыбели. От этого было и горько, и приятно. Сама сказка показалась ей глупой и сентиментальной, но сам образ Сириуса, пересказывающего детскую сказку о любви, заставлял ее сердце сжиматься и вызывал ту самую, редкую улыбку. — Не переживай, — сказал Джордж, и его голос снова стал серьезным и многообещающим. Он обменялся с братом быстрым, понимающим взглядом. — Мы этой розовой, кошачьей жабе еще устроим! И глядя в их решительные лица, Ари поверила. Поверила безоговорочно.

***

Дверь в гриффиндорскую гостиную с грохотом распахнулась, впустив взволнованных Фреда и Джорджа. Они ворвались внутрь, не как обычно — с криками и смехом, а с горящими глазами, яростно жестикулируя и перебивая друг друга. — …и обязательно нужно, чтобы взрыв был не громкий, а вот такой... шипящий! С облаком розовой пыли! — горячо доказывал Фред, размахивая руками, словно уже держал в них заготовленную взрывчатку. — Нет, нет, тут нужен больший эффект! — парировал Джордж, сгребая пальцами свои рыжие волосы. — Чтобы у нее волосы дыбом встали! Они столь увлеклись планированием мести, что сначала не заметили троицу, сидевшую у камина. Рон, с насупленными бровями, отложил в сторону шахматную фигуру, которую только что собирался переместить. — Ну, и где это вы так долго пропадали? — проворчал он, с неодобрением оглядывая взъерошенных братьев. Фред, ни капли не смутившись, с грацией слона плюхнулся на диван рядом с Гермионой, та от неожиданности чуть не уронила книгу. — Мы, дорогой братец, занимались благородным делом — успокаивали расстроенную принцессу, — провозгласил он с пафосом, прижимая руку к сердцу. Рон поморщился, словно от зубной боли.  — Какую еще принцессу? Ты о чем? Джордж, устроившись поудобнее в кресле, с видом заговорщика пояснил: — Это он про Розье. Кажется, мы ее к себе расположили. Гарри, до этого момента мрачно наблюдавший за игрой Рона, мгновенно встрепенулся, словно его ударило током. Мысль об Ари, о их последней ссоре, о ее обиженных глазах и его собственных необдуманных словах, давила на него весь вечер, как гиря на груди. Но что она могла делать с близнецами? И почему они говорят о ней таким тоном? — С чего это вдруг ты величаешь ее «принцессой»? — фыркнул Рон, скрещивая руки на груди. — Не умеешь ты, братец, замечать и ценить прекрасное, — с напускной меланхолией вздохнул Фред, закатывая глаза к потолку. — Ну не влюбился же ты в эту ядовитую змеюку? — Рон произнес это с таким отвращением, словно речь шла о слизняке в салате..  Гарри почувствовал, как по его шее и щекам разливается горячая волна. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. И он не мог понять, что злило его больше — этот дурацкий, театральный восторг Фреда, или это грубое, пренебрежительное «змеюка» из уст Рона. Мерлин! Да он сам был еще тем ревнивым идиотом! Еще и осмелился обвинять Ари в ревности! Дурак. Полнейший, круглый дурак… — Эй! Не обзывай нашу подругу! — важно воскликнул Джордж, явно наслаждаясь тем, как Рон краснеет от возмущения. — П-подругу?! — глаза Рона стали размером с волшебные мячи для квиддича и, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. — С каких это пор вы, двое самых отпетых гриффиндорцев, вдруг подружились со слизеринкой? — С тех самых, когда милая Ариэль плакала на моем плече, — поведал так просто Джордж, как будто плачущая слизеринка на плече у гриффиндорца — самое обычное дело.  Гарри нахмурился, его взгляд прилип к Джорджу. Ари... плакала? Неужели его слова так сильно ее ранили? Чувство вины, тяжелое и липкое, как смола, заполнило его всего. Он мысленно прокручивал их ссору, и каждое его обвинение в ревности теперь казалось ему ударом ножа. — Вообще-то, раз на то пошло, на моем плече! — внезапно воспротивился Фред, с обидой смотря на брата. — На самом деле, ни на чьем, — развел он досадно руками. — Но! Вы представляете что? Эта розовая жаба уже и до слизеринцев добралась! Наказала Ариэль за какую-то ерунду!  — За что? — голос Гарри прозвучал хрипло и резко, заставив всех обернуться на него. Он чувствовал, как холодный червячок беспокойства впивается ему в сердце. Он боялся услышать ответ, но не мог не спросить. — За то, что она с парнем каким-то гуляла, — с готовностью выпалил Фред — Представляешь? Какое чудовищное преступление! — Он снова принял трагическую позу. — Эх... милая Ариэль... она не только разбила мне сердце, оказавшись несвободной, так еще и пострадала из-за этого негодяя, который даже не вступился за нее! Гарри резко вскочил с места и пошел в свою комнату. Он не просто уходил — он бежал. Бежал от их любопытных взглядов, от веселья близнецов, от собственного раскалывающегося чувства вины. Ярость бушевала в нем, горячая и беспощадная. Ярость на Амбридж, эту сумасшедшую, жестокую женщину, посмевшую поднять руку на Ари. На саму Ари — за ее глупое, благородное, самоотверженное упрямство! Почему она не свалила все на него? Хотя... он понимал. Понимал, что признайся она, кем был ее «кавалер», их тайна была бы раскрыта в тот же миг. И ярость на близнецов... на то, с какой легкостью они называли ее «милой Ариэль», «принцессой», «их подругой». С таким благоговением, с такой нежностью в голосе. Говорили о ней. О его Ари. И это жгучее, иррациональное чувство собственности смешивалось со стыдом, делая его еще невыносимее. Снизу, из гостиной, еще долго доносился возмущенный голос Рона: — Вот видите! Даже Гарри не выдержал вашей дурацкой болтовни! Назвать Розье милой! Подумать только! Вы опять наелись своей самодельной ерунды с дурманящими побочными эффектами?

***

На следующее утро поймать Ари одну оказалось невозможной задачей. Гарри увидел ее в Большом зале за столом Слизерина — она сидела, мрачная и поникшая, но с неизменно прямой спиной, словно стальной стержень проходил вдоль ее позвоночника, не позволяя сломаться окончательно. Она бесцельно водила ложкой по овсянке, превращая ее в холодную, липкую массу, и упорно не поднимала глаз от тарелки. Ее левая рука, та самая, была туго перебинтована белоснежным бинтом, ярко контрастирующим с темной тканью мантии. Гарри знал, слишком хорошо знал, как должна была ныть и жечь эта рука под повязкой. Его собственная когда-то горела так же, и это воспоминание вызывало у него приступ тошноты. Весь день она была в центре своеобразного «кокона сочувствия», созданного однокурсниками. Слизеринцы не лезли с объятиями или словами утешения — их поддержка была куда более сдержанной и соответствующей их факультету. Они бросали на нее короткие, полные понимания взгляды, но стоило Ари поднять голову и встретиться с кем-то глазами, как взгляд тут же отводился. Она не терпела жалости. Ее гордость была хрупким, но несокрушимым щитом, и любой намек на сострадание воспринимался ею как оскорбление. Она была как раненый зверь, отгораживающийся от мира молчаливым вызовом. Урок по ЗОТИ проходил в гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь скрипом перьев и шелестом пергамента. Студенты механически переписывали бессмысленные тезисы, появляющиеся на доске, когда дверь В класс с тихим щелчком открылась. На пороге стоял Дамблдор. Но не один. Позади него, застывшие подобно изысканным, но ледяным статуям, стояли Люциус и Нарцисса Малфой. Их присутствие наполнило комнату ощущением надвигающейся грозы. Драко, сидевший рядом с Ари, резко повернул к ней голову, его бледное лицо выражало неподдельное изумление. — Ты что, написала моей матери? — прошептал он. Ари едва заметно повернула к нему голову, и в ее глазах на мгновение вспыхнул знакомый огонек.  — Ну не только же тебе одному позволено жаловаться на некомпетентный школьный персонал, кузен, — тихо, но отчетливо съязвила она, и уголок ее губ дрогнул в подобии улыбки. Амбридж, восседавшая за своим учительским столом, заметно побледнела. Розовый оттенок ее жакета вдруг показался болезненным. — Альбус? — пискнула она, принужденно улыбаясь. — Что это значит? Мы на уроке. Дамблдор улыбнулся своей знаменитой, загадочной улыбкой, но его голубые глаза, обычно столь добрые, сейчас были холодны, как горное озеро. — Долорес, у нас есть небольшой... семейный вопрос к Вам. Мисс Розье, — он повернулся к Ари, и его взгляд смягчился, стал почти отеческим. — Прошу Вас, присоединитесь к нам. Ари медленно, с королевским достоинством, поднялась с места. Проходя мимо стола Амбридж, она намеренно замедлила шаг и бросила на профессоршу взгляд — долгий, презрительный, полный ледяного превосходства и немого торжества возмездия. Это был взгляд, от которого по спине бежали мурашки, затем она вышла в коридор, сопровождаемая взрослыми.  Едва дверь закрылась, класс взорвался оглушительным гам. Шепотки, переглядывания, возбужденные возгласы — все смешалось в единый шумный вихрь. Половина учеников, не стесняясь, бросилась к двери, стараясь подслушать или хотя бы разглядеть через щель, как будут отчитывать ненавистную профессоршу. После непродолжительного, но, судя по доносившимся приглушенным, но яростным возгласам Амбридж, чрезвычайно бурного разговора, дверь в класс снова открылась. Вид у Амбридж был такой, что она вот-вот испепелила бы стены, но вместо этого — ее дежурная, приторная улыбочка. На урок Ари так и не вернулась, оставшись для личной беседы с Малфоями. — Ариэль, дорогая, — мягко, как шелест шелка, заговорила Нарцисса, ее тонкие пальцы в безупречных перчатках осторожно коснулись повязки на руке девушки. — Что же случилось на самом деле?  Ари опустила глаза, рассматривая узор на каменном полу. — Я просто гуляла… с мальчиком. За замком, у озера. Она увидела меня возвращающейся и решила, что я замешана в какой-то тайной организации, — тихо, но внятно ответила она. Люциус издал короткий, сухой хмыкающий звук. — В твоем возрасте, дитя, подобные прогулки более чем естественны и даже поощряются, если, конечно, избранник тебя достоин, — произнес он, опираясь на свою изысканную трость. — Но кто этот юноша? И почему он позволил тебе одной нести на себе весь груз наказания? Настоящий джентльмен должен защищать свою даму, а не прятаться за ее спиной. Ари почувствовала, как по ее щекам разливается горячая краска. Она не могла вымолвить имя Гарри. Это было невозможно, немыслимо. — Тео, — выдохнула она, с облегчением хватаясь за первое пришедшее на ум имя. — Teo Нотт. Он... он не знал, что нас видели. Он уже ушел. Нарцисса и Люциус обменялись быстрым, понимающим взглядом. — Нотт? — переспросил Люциус, задумчиво постукивая пальцами по набалдашнику трости. — Что ж.. Очень даже неплохая партия. Старинный род, безупречная кровь. Становится понятным, почему ты стала так часто наведываться в их поместье на каникулах... — Он слегка наклонил голову. — Но, Ариэль, запомни: в следующий раз не бери всю вину на себя. Твое благородство тебя погубит. Подобная жертвенность — не для наших. Ари лишь молча кивнула, снова уставившись в пол. — А насчет руки не переживай, — сдержанно, но с теплотой в голосе сказала Нарцисса. — Я пришлю тебе с совой особую мазь. Она заживляет даже такие... специфические магические повреждения. От них не останется и следа. — Спасибо, — прошептала Ари, и в ее голосе впервые за день прозвучала искренняя, не сдерживаемая гордостью благодарность. Как только Малфои, величественные и неспешные, удалились по коридору, Ари, словно сорвавшись с цепи, бросилась прочь. Ей нужно было найти Тео. Она настигла его как раз у массивных дверей Большого зала. — Тео! — окликнула его Ари.  Он обернулся, и на его обычно невозмутимом лице появилась легкая, понимающая улыбка. — Ну, как прошло твое маленькое представление? — поинтересовался он. — Устроили разнос этой розовой нечисти? — Более чем, — махнула рукой Ари, стараясь казаться равнодушной, но по легкому блеску в ее глазах было видно удовлетворение. — Слушай, я... я сказала Нарциссе и Люциусу, что вчера гуляла с тобой. Так что... просто имей в виду, на всякий случай. Тео замер и уставился на нее своим пронзительным, изучающим взглядом. В его глазах читалось не осуждение, а скорее усталое понимание и капля раздражения. Этот взгляд заставил Ари внутренне съежиться. — Ари, — произнес он на удивление мягко. — Ты знаешь, что я всегда прикрою тебя, куда бы твои порывы тебя ни завели. Но, черт возьми, тебе пора прекратить эти опасные игры в самоотверженность. Ты что, заразилась этим от своего... дружка? — О чем ты…? — Ари нахмурилась, делая вид, что не понимает. — Ари, не ври мне, — он раздраженно закатил глаза. — Меня хоть не дури. Совершенно очевидно, что ты была с Поттером. Только его ты стала бы защищать с таким фанатичным упрямством, взваливая все на себя. Потому что если попадется он... — Teo многозначительно понизил голос, — с ним разговор будет уже совсем другим. — Ты... ты никому не скажешь? Да? — в ее голосе прозвучала неподдельная, почти детская мольба. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Тео тяжело вздохнул и покачал головой, словно укоряя ее за саму необходимость задавать такой вопрос. — Ты серьезно? Назови хоть один раз, когда я проболтался о каком-то твоем секрете? Хоть один. Напряжение спало с плеч Ари, и на ее губах расцвела слабая, но искренняя улыбка. Тео был лучшим. Его умение хранить тайны было почти сверхъестественным. Он легонько, по-дружески обнял ее за плечи и мягко направил в сторону Большого зала. Этот жест был красноречивее любых слов: он говорил, что и секрет ее в безопасности, и что он рядом, и что в этом сумасшедшем мире у нее есть хоть кто-то, на кого можно положиться без тени сомнения.

*** 

Их встреча должна была по плану состояться в том же заброшенном классе, где все началось. Гарри стоял посреди комнаты, его фигура была напряжена до предела. Каждый мускул ныл от усталости и нервного истощения. Он не просто ждал — он изнывал от ожидания, чувство вины пожирало его изнутри, как кислота. Когда дверь наконец скрипнула, его сердце ушло в пятки. Она вошла, и дверь с глухим стуком захлопнулась за ней, отрезая их от внешнего мира. Прежде чем она успела издать хотя бы звук, прежде чем ее глаза привыкли к полумраку, слова сорвались с его губ, обжигающие и бессвязные. — Ари, я... я не знаю, что сказать. Это ужасно. Это моя вина. Полностью моя. Я должен был быть на твоем месте. Я должен был понести это наказание, а не ты! Он ожидал увидеть слезы — горькие, тихие или громкие, обвиняющие. Ожидал, что она сломается, что ее плечи согнутся под тяжестью обиды. Но вместо этого он увидел, как ее лицо, бледное от перенесенной боли, исказила гримаса чистого, неподдельного гнева. Казалось, сам воздух вокруг нее загустел и зарядился электричеством. — Замолчи, Поттер! — ее голос, обычно такой насмешливый и владеющий собой, прозвучал резко, как удар хлыста, рассекая пыльную тишину класса. Он отшатнулся, словно физически получив пощечину. — Хватит! Хватит этой... этой жертвенной чепухи.  — Но это правда! — взорвался он, отчаянно вкладывая в слова всю свою боль. Его кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Я виноват! Это из-за меня ты попалась! — Ты ни в чем не виноват! — выкрикнула она в ответ, ее глаза, казалось, метали молнии. Она сделала шаг к нему, и теперь он видел не просто гнев, а нечто большее — яростное, раненое достоинство. — Я сама приняла решение ничего не говорить! Это был мой выбор! А ты... ты всегда должен быть героем, несешь на себе весь груз мира, берешь вину за все! Может, хватит? Может, пора понять, что другие люди тоже могут принимать решения и нести за них ответственность? Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым! Я хотела защитить тебя! А ты своим самобичеванием обесцениваешь мой поступок, делаешь меня слабой жертвой, которой нужна твоя защита!  Гарри был ошеломлен, словно его окатили ледяной водой. Его собственная вина, такая огромная и неоспоримая в его голове, вдруг натолкнулась на эту стену гордого гнева. Он видел перед собой не обиженную девочку, а воина, чью доблесть и жертву посмели истолковать как слабость. Это осознание оглушило его. — Я... я не это имел в виду, — прошептал он, и его голос дрогнул, выдавая растерянность. Все его приготовленные речи рассыпались в прах. — Просто... я не могу вынести мысли, что тебе было больно. Из-за меня. Эта мысль сводит меня с ума.  Ее взгляд смягчился, но лишь на йоту. Пламя в ее глазах утихло, уступив место тяжелой, усталой печали. — Гарри, — произнесла она тише, и в ее голосе послышалась неизмеримая усталость. — Израненная рука — это самое наименьшее из той боли, что я пережила…  Он смотрел на нее — на эту гордую, искалеченную, невероятно сильную девушку, которая предпочла принять муку, но сохранить свой выбор. И его сердце сжалось в груди от новой, сложной и болезненной смеси чувств. Все та же старая вина, едкая и знакомая. Но к ней добавилась горячая, щемящая благодарность — за ее жертву, за ее молчание. А поверх всего — бесконечное, почтительное восхищение ее силой. Она была не из тех, кого нужно спасать. Она была из тех, кто сражается плечом к плечу. Он сделал шаг вперед, пространство между ними сократилось до пары Футов. — Тогда прости меня, — тихо сказал он, встречая ее взгляд. — Прости за то, что обвинил тебя в ревности. Это было... низко. И необоснованно. На ее губах дрогнула тень старой, знакомой усмешки. — У тебя что, список? — язвительно заметила она, и в ее голосе вернулась долгожданная нотка привычной колкости. — «План Гарри Поттера по искуплению вины на сегодня»? Ладно, тут, — она позволила себе короткий вздох, — тут ты, пожалуй, действительно виноват. — Простишь? — с мольбой взглянул на нее он. Она покачала головой, но на сей раз в ее улыбке была не только усталость, но и капля нежности. — Ну а куда я, собственно, денусь? — выдохнула она, и вместе с этим выдохом напряжение в заброшенном классе, казалось, пошло на убыль, уступая место хрупкому, но прочному перемирию. Гарри закрыл оставшееся между ними расстояние. Медленно, давая ей время отстраниться, он протянул руку и бережно, с почти благоговейной осторожностью, взял ее перебинтованную ладонь в свою. Ее пальцы вздрогнули от неожиданного прикосновения, но не отдернулись. Он мягко провел подушечкой большого пальца по костяшкам ее пальцев надеясь, что его прикосновение, тепло его кожи, хоть на йоту сможет притупить боль, которую он не мог разделить с ней, или хотя бы отвлечь ее мысли от этого тягостного воспоминания. Уголок его губ дрогнул в слабой, но искренней улыбке. — Говорят, если смазать бадьяном, то станет лучше, — прошептал он, возвращая ей ее же слова.  Она посмотрела на него, и в ее глазах вдруг не осталось ни ярости, ни язвительности — лишь глубокая, бездонная грусть. — Все это чушь… — выдохнула она обреченно. — Но ты можешь продолжать свою терапию заботы и нежности. Мне это даже нравится.  Гарри улыбнулся, качнув головой, и мягко продолжил поглаживать ее пальцы. Перемирие между ними вновь было восстановлено. 

***

Ари не нравилось сейчас приезжать в Мэнор. Она не понимала, зачем. Не хотела возвращаться туда, где чувство безопасности было таким тонким, что едва ли вообще уже присутствовало. Но Нарцисса... Ари понимала, почему тетя так настаивала на этих визитах, с такой жадной надеждой ловила звук ее шагов в огромных, пустующих залах. Ей было страшно. Одиноко. И присутствие Ари, как глоток свежего воздуха в затхлой гробнице, было для Нарциссы единственной отдушиной в том ледяном кошмаре напряженности, в котором она существовала. Насколько Ари было известно, большинство Пожирателей смерти нашли себе новое пристанище, разбрелись по своим собственным норам. Но какая-то часть все-таки осталась здесь. И Ари надеялась, что Рабастан Лестрейндж не в их числе.  Решив не задерживаться в гостиной, где Нарцисса пыталась вести светскую беседу с призрачной улыбкой на лице, Ари пробормотала что-то о том, что хочет пройтись по библиотеке, и выскользнула в коридор. Она бродила по знакомым, бесконечным залам, ее пальцы бесцельно скользили по полированным поверхностям столиков и холодным мраморным головам нимф. Она искала чего-то — может, намека на то прежнее, безопасное место, каким Мэнор казался ей в детстве, но находила лишь новые доказательства его упадка. Именно так она оказалась у тяжелых дубовых дверей кабинета Люциуса. Из-за них доносились приглушенные мужские голоса. Один — холодный, властный, принадлежал хозяину дома. Другой — низкий, с хрипотцой и неприятными бархатистыми нотками, — заставил ее кровь похолодеть. Лестрейндж. Он все-таки был здесь. Ледяная волна прокатилась по ее спине. Она уже собралась было развернуться и бежать, подальше от этого голоса, но вдруг ее собственное имя, произнесенное этими отвратительными, вкрадчивыми устами, вколотило ее в пол, как гвоздями. — …интересная пташка, эта твоя... Ариэль, кажется? Розье, да? Я думал, что род Розье давно прервался… Кем она приходится Нарциссе? Племянницей? Ари невольно прижалась к стене, затаив дыхание. Ее сердце заколотилось где-то в горле. Голос Люциуса прозвучал неохотно, с легким, едва сдерживаемым раздражением, словно он отгонял назойливую муху: — Очень дальняя родственница по линии матери Нарциссы — Друэллы. Сирота. Ее родители умерли от драконьей оспы, — равнодушно, почти лениво протянул Люциус, и Ари представила, как он вальяжно развалился в своем кресле. — Мы взяли ее под свою опеку. У бедняжки совсем никого не было. — Дальняя родственница… — Лестрейдж растянул слова, смакуя каждый слог, и Ари с отвращением представила, как он с наслаждением потягивает свой огненный виски, и его глаза блестят от неподдельного интереса. — А знаешь, Люциус, у нее в лице есть что-то... до боли знакомое. Напоминает мне одну нашу давнюю знакомую. Вивьен Розье. Ту, что вышла замуж за кузена твоей жены. В узкой щелке между дверью и косяком Ари увидела, как Люциус Малфой замер. Его спина, всегда такая прямая и надменная, чуть напряглась, выдав внутреннюю бдительность. Это была едва уловимая перемена, но для знавшего его много лет — целое откровение. Люциус не был дураком. Он прекрасно знал, что девочка, которую он растил все эти годы, и есть та самая Асцелла Блэк, официально объявленная погибшей во младенчестве. Слишком уж много совпадений выстраивалось в безупречную логическую цепь: Нарцисса, начавшая подолгу гостить у Блэков именно в те годы, когда те потеряли всю семью, — а Блэки, как известно, не были сентиментальными дураками, нуждавшимися в утешении. Затем его жена внезапно завела речь о дальней родственнице-сироте — и это случилось практически сразу после кончины достопочтенного Ориона Блэка. Ну а когда он увидел саму пятилетнюю девочку, с ее упрямым подбородком и слишком умными для ее возраста глазами, последние сомнения рассеялись. Люциус не стал допрашивать жену, полагая, что если она представила девочку как Ариэль Розье, то на то есть веские, пусть и скрытые от него, причины. Он прекрасно понимал, как близки были для Нарциссы Регулус и Вивьен, и как тяжело она пережила их потерю. Эта утрата легла на нее таким тяжким грузом, что, не будь она блондинкой, седые волосы украсили бы ее голову уже в двадцать лет. И со временем Люциус и сам забыл, что Ариэль — не плоть от плоти его. Он любил девочку. Своей, особой, молчаливой любовью. Где-то в самых потаенных глубинах души он, возможно, и мечтал о дочери, но родовое проклятие Малфоев не позволяло им иметь больше одного наследника, и только мужского пола. Да и не полюбить Ариэль было невозможно. Она была собранной, умной, чуткой. Никогда не капризничала и не клянчила безделушки, в отличие от их избалованного Драко. Хотя в этом, конечно, был виноват он сам — для единственного сына и наследника всегда должно было быть все самое лучшее.  Каждый из Малфоев нашел в Ари свою отдушину. Люциус и Нарцисса -- дочь, которой они не могли иметь. Драко — сестру, которой у него никогда не было и не могло быть. И Люциус, привыкший относиться к Ари как к родной, просто не мог спокойно терпеть эти двусмысленные, ядовитые намеки Лестрейджа. Того, кто ухлестывал за матерью Ари, но так ее не заполучил. Тот, кто убил ее. И сейчас, всей силой своей отцовской, пусть и не кровной, любви, он желал лишь одного — защитить девочку. — Мне абсолютно все равно, на кого она там похожа, Рабастан, — ответил он, и в его бархатном голосе внезапно зазвенела сталь, острая и беспощадная. — Ариэль находится под моей защитой. Она мне как дочь. И ты не посмеешь тронуть ее. Понял меня? Лестрейдж громко рассмеялся — противным, мокрым от выпивки и самодовольства смехом, который резанул слух, как ржавая пила. — Не посмею? О, не волнуйся, старый друг. У меня к ней никаких претензий. Просто... ностальгия. Та Розье была... особенной дичью. Одна из самых ярких охот в моей жизни. Ари почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной холод. Она хотела отойти, не слышать больше, но ноги будто приросли к полу. — До сих пор помню, как она корчилась от Круцио в моем подвале, — продолжал Лестрейдж с отвратительной, сладострастной ноткой в голосе, смакуя воспоминания. — Казалось, вся ее спесь и высокомерие вытекали из нее вместе с криками. Она пыталась сопротивляться, представляешь? Такая гордая и строптивая... Но даже такие ломаются... В конце концов, все ломаются.  Ари прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Мир вокруг поплыл. Перед глазами встал жуткий образ: ее мать, красивая, гордая Вивьен, измученная, искаженная болью, корчащаяся на грязном полу в подвале, а над ней — этот человек с его мерзким смехом. — А потом этот пожар… — Лестрейдж вздохнул с притворным, театральным сожалением. — Ужасная случайность. Видимо, от какого-то из ее же отчаянных заклинаний. Все сгорело дотла. От нее остались лишь кости. Хоть какая-то польза, — он мерзко усмехнулся. — Покормил своих собак. Хотя… иногда я сожалею, что не успел с ней поиграть немного дольше.  В ушах у Ари зазвенело. Пытка. Круциатус. Пожар. Сгорела дотла. Скормленные кости.  Слова, как раскаленные иглы, впивались в ее сознание, выжигая его. Она больше не могла это слушать. Оттолкнувшись от стены, она побежала. Слепо, не разбирая дороги, заливаясь беззвучными, захлебывающимися слезами. Она с размаху врезалась во что-то твердое, в чью-то грузную, костистую клетку. Удар был так силен, что если бы не цепкие, крепкие руки, схватившие ее за плечи с почти грубой силой, она бы рухнула на пол. — Осторожнее! Опять одна шныряешь по коридорам? — прозвучал над ее головой грубый, раздраженный мужской голос. Перед ней был Барти Крауч-младший. Его пронзительные, холодные, как горное озеро, голубые глаза с нескрываемым недоумением и досадой впились в ее заплаканное, искаженное ужасом лицо. — Чего опять мокроту разводишь?  Ари резко отшатнулась от него, будто обожглась. Ее рука дрожащей хваткой вцепилась в палочку, спрятанную в складках платья. Она не знала, кому здесь можно доверять, а кому — нет. Пожирателям Смерти — уж точно нет. Они все были мастерами лжи и игры с двойным дном. Палочка вибрировала в ее руке, насыщаясь бушующей внутри магией, выплеском неконтролируемых эмоций. Она была на грани. Еще мгновение — и магический всплеск вырвется наружу не через палочку, а прямо из нее самой, дикий и разрушительный. Барти, опытный и проницательный, не мог этого не заметить. Он видел, как она вот-вот сорвется, как ее магия клокочет внутри, готовая взорваться. Еще одно неверное движение, нервный толчок — и весь Мэнор содрогнется от этой необузданной силы.  — Угомонись, дорогуша, — строго, почти по-отечески, проговорил он, но в его голосе сквозила стальная твердость. — Одно твое неверное движение, и весь дом задрожит. Хочешь, чтобы сюда сбежались все его обитатели? Ари вся задрожала, пытаясь загнать обратно тот яростный, гневный порыв, что распирал ее изнутри. Она сделала глубокий, прерывистый вдох и с усилием сунула палочку за пояс, но слезы, предательские, жгучие, все еще текли по ее щекам, оставляя соленые дорожки на коже. Барти быстрым, оценивающим взглядом скользнул по лестнице и, не обнаружив лишних ушей, резко схватил ее за руку выше локтя и почти потащил за собой в первую же попавшуюся темную комнату, захлопнув дверь с глухим стуком. — Ну и? — выпалил он, окидывая ее взглядом с ног до головы. — Чего опять истеришь? Лестрейндж снова приставал? Ари, вся сотрясаясь от рыданий, лишь мотала головой, не в силах вымолвить ни слова. Барти с раздражением провел рукой по волосам. — Перестань реветь! — прошипел он, и его лицо исказила гримаса нетерпения. — Что, черт возьми, случилось? Говори же! Но она не могла. Комок в горле был таким огромным, что перекрывал дыхание. Она снова увидела перед собой образ матери — не тот, что хранился в ее памяти, а новый, жуткий: измученная, кричащая от боли женщина в темном подвале, объятая пламенем... Ее молчание, ее беспомощность, казалось, бесили его еще больше. Он сжал кулаки, и Ари увидела, как нервно дергается мышца на его скуле. — Как же я ненавижу эти женские истерики! — раздраженно воскликнул. — Почему ты всегда плачешь? Твоя мать такой не была… Затыкала за пояс любого… Но слезы… Как бы больно и обидно ей ни было, их не видел никто…  — он замолчал, словно осознав, что говорит слишком много, и от того, что его вообще это волнует, его ярость лишь возросла. Он ненавидел эту слабость в ней, эту уязвимость, которая так напоминала ему о его собственных сломленных моментах. И еще больше он ненавидел ту тихую, необъяснимую связь, которую чувствовал с ней — ведь она была дочерью Регулуса и Вивьен. Племянницей Эвана. Близких ему людей, с которыми его когда-то связывало что-то важное. Он нашел в них то, чего был лишен в собственной семье — поддержку, чувство опоры, принятие его со всеми его тараканами и демонами. И глядя на Ари, он видел их. Видел то, что потерял. И это бесило его до дрожи.   Он резко отвернулся, пытаясь взять себя в руки. Сделал глубокий, шумный вдох, потом выдох. Когда он снова повернулся к ней, его лицо было чуть более спокойным, но напряжение в уголках губ и в напряженной шее никуда не делось. — Ладно, — сквозь стиснутые зубы произнес он. — Успокойся. Дыши. Глубоко. И скажи мне, что, черт побери, произошло. Потребовалось еще несколько мучительных минут, прежде чем рыдания поутихли, сменившись прерывистыми, глухими всхлипываниями. Ари вытерла лицо рукавом платья, чувствуя себя совершенно разбитой, опустошенной, как выпотрошенная рыба. — Он... — ее голос был хриплым и сломанным. — Лестрейндж... Он... убил ее. Барти нахмурился, его острый взгляд стал пристальным. — Кого? — Мою мать, — прошептала Ари, и снова слезы, горячие и горькие, подступили к глазам. — Он... он пытал ее. Он говорил об этом... с наслаждением. А потом... пожар. Она сгорела. В его доме. И он надругался даже над ее останками. Отдал псам. Она подняла на него глаза, полные такого немого шока, такой всепоглощающей боли, что даже Барти, видавший всякое, на мгновение застыл, и в его ледяных глазах мелькнула тень чего-то сложного — не сочувствия, нет, он разучился сочувствовать, но понимания. Глубокого, безжалостного понимания. Он не выглядел удивленным. — Они все знали... Все эти годы... И скрывали это от меня. Они знали, что он убийца! И они позволили ему жить со мной под одной крышей! — ее голос снова сорвался на истерическую ноту. Ари уловила это отсутствие удивления, и новая, ледяная волна прокатилась по ней, смывая остатки горя, оставляя лишь холодный, острый как бритва камень на душе. — Вы... — ее голос дрогнул. — Вы тоже знали?  Барти усмехнулся, коротко и беззвучно. Это был невеселый, циничный звук. — Все, кто сидел в Азкабане неподалеку от его камеры, знали. Этот ублюдок... хвастался этим как своим главным достижением в жизни. Рассказывал, как «проучил стерву», которая осмелилась сбежать от него чуть ли не из-под венца, посмела предпочесть ему другого. — Барти презрительно фыркнул, и его губы искривились в гримасе отвращения. — Конечно, он все приукрашивал… Там было все не совсем так… Ари смотрела на него, и ее слезы постепенно сменялись чем-то иным — холодной, тяжелой, как свинец, яростью. Она чувствовала, как она наливается в каждую клеточку ее тела, вытесняя боль, страх, отчаяние. — Расскажите мне, — потребовала она, и ее голос внезапно обрел неожиданную, стальную твердость. — Всю правду. О моих родителях. Об их смерти. О том, что связывало Лестрейджа и мою мать. И почему он... почему он ко мне так присматривается. Я хочу знать всю правду. Всю. Какой бы ужасной она ни была. Барти изучающе смотрел на нее. Его взгляд скользнул по ее влажным от слез щекам, по сжатым белым костяшкам пальцев, по решимости, которая наконец-то зажглась в ee глазах вместо беспомощного ужаса. Он увидел в этом отблеск Вивьен — ее гордый, неугасимый огонь. И, возможно, отблеск Регулуса — его тихую, но несгибаемую волю. — Это не самая красивая история, девочка, — предупредил он тихо, и в его голосе впервые прозвучала не привычная насмешка, а усталая серьезность. — Плевать, — выплюнула она. — Говорите уже.  Барти криво усмехнулся. Наконец-то в ней начал зарождаться огонь.  — Ладно. Слушай. Твоя мать, Вивьен... она была невестой Лестрейнджа. Договорной брак, что-то там с деньгами и статусом. Но она... — он искал слово, — она обладала характером. Но была не из тех, кого можно было прогнуть. Она встречалась с твоим отцом задолго до этого глупого договора. Точнее, вроде как встречалась. У них там сложные отношения были, — он пожал плечами, словно отмахиваясь от ненужных сантиментов. — Эм… твой отец выполнил какое-то задание нашего Лорда и взамен получил твою мать. Договор с Лестрейнджами расторгнут и вуаля — она снова с Блэком. Лестрейнджа унизили. И для него это было непростительно. Он обозлился.  Ари слушала, не дыша, представляя себе молодую, дерзкую, прекрасную мать, бросившую вызов устоям, собственной семье, чтобы быть с тем, кого по-настоящему любит. И цену, которую ей пришлось за это заплатить. — Потом она вышла за Регулуса, — продолжил Барти, и при имени ее отца его голос на долю секунды смягчился, в глазах мелькнула тень давней, застарелой боли. — А это... для Лестрейджа было уже вдвойне оскорбительно. Его ненависть и жажда мести лишь крепли, как злой нарыв. И... потом, после смерти Регулуса и Эвана, ее главных защитников, он напал на ваш дом в Корнуолле. Выждал момент, как подлый шакал. Похитил ее и... пытал. Долго. А он, знаешь ли, мастер в этом деле, — Барти бросил на нее колкий взгляд. — Ну... а дальше ты уже знаешь. Она умерла. Погибла. Он выпрямился, его лицо вновь стало жестким и непроницаемым. — А к тебе он присматривается, потому что ты — живое напоминание о его поражении. О девушке, которая его отвергла и которую он не смог сломать до конца, пока она была жива. Ты — ее дочь. И в тебе есть ее черты. Для него ты... недоделанное дело. Призрак, который дразнит его. Может, он и не знает всей правды о тебе, но поверь, ему достаточно того, что ты на нее похожа. Будь у тебя светлые волосы... — он осекся. — Кстати, почему твои волосы темные? Эван как-то рассказывал мне, хвастался, что его маленькая племянница — вылитая Розье, светловолосая. Говорил, гены их рода взяли верх. — Так безопаснее для меня, по словам Нарциссы, — ответила она отрешенно, все еще переваривая услышанное, собирая воедино осколки страшной мозаики. — Чтобы меньше бросаться в глаза.  — Это уж точно… — кивнул Барти, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение. — Умно. В комнате повисло тяжелое молчание. Ари стояла неподвижно, глядя в одну точку. Слезы высохли. Боль притупилась. Осталось только одно — холодная, кристально чистая, обжигающая своей ясностью решимость. — Рабастан Лестрейндж должен умереть, — тихо, но с такой железной уверенностью, что не оставалось сомнений в ее серьезности, произнесла она. — Дорогуша, угомонись, — Барти усмехнулся, но звук получился каким-то сдавленным. Он увидел огонь в ее глазах — не истеричный, а ровный, холодный, как пламя газовой горелки. И этот огонь заставил его бровь изумленно поползти вверх. — Рабастан Лестрейндж должен поплатиться за то, что сделал с моей матерью, — твердо, отчеканивая каждое слово, произнесла она. — И Вы мне поможете.  — Я? — он ухмыльнулся, но в его ухмылке было больше удивления, чем насмешки. — С чего бы вдруг? Я что, похож на благородного рыцаря, готового броситься на помощь обиженной сиротке? — Потому что мои родители и дядя, были не чужими для Вас. Потому что я — живое напоминание о них, — она медленно подходила к нему, как хищница. — Потому что если Лестрейндж нападет на меня, обидит или… изнасилует, — прошептала она, и в ее тихом голосе зазвенела сталь. — Вы не простите себя за то, что не уберегли единственного человека, который напоминал Вам о том, что было Вам дорого.  Барти с нескрываемым любопытством склонил голову набок, изучая ее. В его мозгу лихорадочно работали шестеренки, гадая, кого же из вышеперечисленных родственников она ему больше всего напоминает в этот момент — дерзкую Вивьен, упрямого Регулуса или своего бесшабашного дядюшку Эвана. — Асцелла, — он намеренно, с усилием произнес ее настоящее имя, следя за ее реакцией. — Ты хоть понимаешь, с кем ты сейчас говоришь? Кого ты просишь о помощи? Я — убийца. Беспринципный, жестокий фанатик. Знаешь, скольких я запытал до смерти по приказу Темного Лорда? Скольких мучил Круциатусом? — Именно поэтому я и обращаюсь к Вам, — ее глаза блеснули опасным, почти безумным огоньком. — Я хочу учиться у лучшего. Хочу такой же беспощадности, такой же железной воли, когда наведу палочку на Лестрейджа. И достаточно силы, чтобы прикончить того, кто разрушил мою семью. Кто лишил меня матери. Детства. Жизни, которая у меня могла бы быть. Барти смерил ее долгим, изучающим взглядом. Он видел перед собой не испуганную девочку, а девушку, в чьих глазах горел огонь мести, способный спалить все дотла. — Хм, — он издал короткий, хриплый звук. — Если к лету не растеряешь весь свой пыл, то тогда я тебя научу, как быть беспощадной с врагами. — Он сделал паузу, и его голос стал тише, но оттого еще более зловещим. — Но не думай, что твое родство с теми, кто был мне близок, сделает тебе скидку. Хочешь научиться сражаться — будешь терпеть все. И мои замечания, и издевки, и боль.  — Не растеряю, — коротко, без тени сомнения, бросила ему вслед Ари. Барти лишь на миг замедлился у двери, его плечи напряглись, а потом он все-таки вышел, оставив ее одну в полумраке комнаты.  Он стоял в коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, пытаясь осознать, что только что произошло. Какая-то девчонка, почти ребенок, только что потребовала от него, Барти Крауча-младшего, научить ее искусству убийства. Девчонка, чьи родители были его.. друзьями? Союзниками? Единственными, кто видел в нем не сумасшедшего фанатика, а человека. Хотели бы они, чтобы он учил их дочь жестокости и убийству? Чтобы потакал ее жажде мести? Однозначно, нет. Они хотели бы для нее безопасности, тихого счастья, жизни вдали от всего этого ужаса.  Но они были мертвы. А она — жива. И в ее глазах горел тот самый огонь, что когда-то горел в глазах ее матери. И если она хотела отомстить за свою мать, за свою семью, за украденное детство... Кто он такой, чтобы отказывать ей? Да и не должен был. Учить убивать? Так это у него уже в крови, это его вторая натура. Быть наставником для девчонки? Почему бы и нет? В любом случае, он не хочет, чтобы Лестрейдж добрался и до нее. Может, Вивьен и не смогла выстоять перед этим ублюдком в одиночку, сдалась, потому что у нее уже не осталось сил бороться после стольких потерь. Но у этой... у Асцеллы... силы были. И он мог направить эти силы. Научить ее не просто мстить, а выживать. Убивать, чтобы не убили тебя. Быть сильной в этом жестоком мире, который отнял у нее все. И разве это не лучшая дань их памяти? Научить их дочь жить в том мире, в каком они ее оставили.