Часть 9

      Кафе «У Мэри» на окраине Блэкстона — последнее место, где стоило ждать чуда.       Луиза, еще просто Лу — худая девчонка с кисточками для акварели в рваном рюкзаке, сидела у окна, кутаясь в тонкий кардиган, который не спасал от сквозняков. В пальцах конверт, густо набитый, краденый, пахнущий табаком: все, что она смогла стащить из отцовского ящика, пока он спал пьяным сном.              В голове — расписание автобусов до Чикаго. Мечта о студии где-то возле парка. О том, чтобы наконец дышать, не оглядываясь на пьяные крики за стеной.       Но потом дверь распахнулась.       Он вошел, как ураган в душном августе. Трэвис Дэвис, высокий, неуклюжий, с руками, которые не знали, куда деть себя в мирной обстановке. Волосы соломенного цвета, всклокоченные, будто он только что встал с постели. А зубы слишком белые, слишком ровные, как у героя дешевого романа.       — Ты выглядишь, как девчонка, которой срочно нужен кофе, — сказал он, плюхаясь на стул напротив без приглашения.       Луиза нахмурилась, но он уже махал официантке:       — Два эспрессо. И тот пирог с вишней.       Она собиралась сказать что-то колкое. Но он засмеялся. Громко, искренне, всей грудью, когда она съязвила про его ботинки.       «Выглядят так, будто их пожевали, а потом выплюнули»       И неожиданно Луиза поняла, что это первый раз, когда кто-то действительно слушал ее шутки.       — Я уезжаю, — вдруг выпалила она, сжимая конверт. — Сегодня. В Чикаго.       Трэвис откусил кусок пирога, кивнул:       — Хороший город. Но холодный.       — А тебе откуда знать?       — Потому что я там был. — Он наклонился, и в его глазах появилась та самая искра, которая потом будет сводить ее с ума годами. — А еще я знаю, что ты передумаешь.       — О чем ты?       — Я отвезу тебя куда угодно, — сказал он просто, как будто предлагал подвезти до дома, а не перевернуть всю ее жизнь. — Но не сегодня.       И Луиза, которая никогда никому не доверяла, поверила.       Они уехали из Блэкстоуна на рассвете, но не в Чикаго.       Трэвис появился под ее окном на третье утро после той встречи в кафе — за рулем старого Шевроле, с царапиной вдоль всего борта и картой, испещренной пометками.       — Поехали, — сказал он, как будто это было самое простое решение в мире.       Луиза, с внезапно проснувшейся дрожью в коленях, села в машину. Конверт так и остался лежать на тумбочке в ее комнате.       Первые месяцы были хаотичными, как мазки неопытного художника.       Техас, где они ночевали в придорожном мотеле, а Трэвис целую неделю подрабатывал мойщиком машин, чтобы купить ей набор хороших красок.       Нью-Мексико, где Луиза впервые продала свою картину пожилой паре, владевшей закусочной. Трэвис повесил вырученные 50 долларов на зеркало заднего вида как талисман.       Аризона, где они чуть не расстались после жаркой ссоры. Он хотел на север, она мечтала об океане. В итоге проснулись в обнимку на заднем сиденье, и он прошептал:       «Черт с ним, едем в Калифорнию».       Он учил ее не бояться.       Когда она робко показывала ему свои эскизы, он хватал их и вешал на стену дешевых номеров.              «Чтобы я каждое утро просыпался рядом с твоим талантом».              Когда она впервые расплакалась от ностальгии по родным краям, он не утешал. Просто включил громкую музыку и потащил ее танцевать под звездами.       Она учила его быть настоящим.       Он скрывал, что бросил колледж. Она узнала и купила ему учебник по архитектуре.       «Ты слишком умный, чтобы просто возить меня по стране».       Он боялся глубины — она научила его плавать в озере Тахо, держа за руку и смеясь над его паникой.       А потом был тот вечер в Неваде, когда Шевроле сломался посреди пустыни. Они сидели на капоте, потягивая теплое пиво, когда Трэвис вдруг сказал:       — Давай поженимся. Не когда-нибудь. Завтра.       Луиза засмеялась:       — У нас даже колец нет.       Он сорвал колючку с кактуса, скрутил в кольцо и нацепил ей на палец:       — Вот. Теперь есть.       Она сказала «да».       Все пошло под откос именно в тот момент, когда казалось, что дальше падать уже некуда.       Они вернулись в Блэкстон спустя восемь лет. Не в том самом разбитом Шевроле, что когда-то увез их прочь от сонного городка, а на потрепанном междугороднем автобусе, который пах дешевым бензином. С собой один потертый чемодан на двоих, пачка неоплаченных счетов из Лос-Анджелеса и тяжелое молчание, которое копилось между ними всю долгую дорогу.       Причина первая: деньги.       Письмо пришло внезапно, как удар под дых. Отец Трэвиса умирал. Старый дом, клочок земли, груда долгов — все теперь его.       «Мы сможем начать сначала», — говорил Трэвис, вертя в руках потрепанную фотографию.       Дом на окраине выглядел обшарпанным, но крепким, с широким крыльцом и пустующими окнами, будто ждущими, когда в них снова зажжется свет.       Луиза не ответила. Она стояла на пожарной лестнице их съемной конуры в Лос-Анджелесе, затягиваясь сигаретой до хруста в легких. Внизу мигали неоновые вывески, гудел ночной город, а где-то там, за поворотом, оставались их несбывшиеся мечты.       Именно тогда они поссорились по-настоящему. Не с криками, а с ледяным молчанием, которое резало больнее, чем любые слова.       Причина вторая: ребенок.       Луиза узнала о беременности за неделю до отъезда. Дешевый тест, купленный в круглосуточной аптеке по дороге с работы, лежал на краю раковины, его две розовые полоски расплывались от капель воды.       Трэвис ворвался в ванную, не постучав. Его глаза горели, как восемь лет назад в прокуренном кафе «У Мэри», когда он впервые сказал ей:       «Давай махнем куда подальше».       — Мы сможем вырастить его там! — крикнул он, размахивая письмом с гербом Блэкстона.       Ее губы уже сложились в «Я не готова», но язык будто прилип к небу. В его взгляде читалось то же безумие, что и в ночь их побега. Только теперь вместо чемоданов с мечтами был ребенок, а вместо открытой дороги — прогнившие половицы отчего дома.       Она промолчала. Потому что иногда молчание — единственный способ не разбить сердце тому, кто еще верит в сказки.       Блэкстон встретил их пыльным ветром.       Особняк скрипел, как старый корабль на мели. Отец Трэвиса — уже похороненный чужими руками, долги — втрое больше, чем в письме, а в пепельнице у порога все еще валялся окурок с отпечатком его губ. Луиза стояла посреди гостиной, где пахло затхлостью и чужим прошлым, и чувствовала, как скрип половиц под ногами повторяет одно:       Ловушка. Ловушка. Ловушка.       Но Трэвис носился по дому, как мальчишка, волоча за собой чемодан.       — Здесь будет твоя студия, — он тыкал пальцем в заплесневелую стену. — А здесь… — его голос дрожал, — …детская.       Перелом случился в ноябре.       Ребенок ушел тихо, как последний свет в захлопнувшемся холодильнике. Трэвис, вместо того чтобы стать стеной, которую можно разбить кулаками, зашептал:       «Мы попробуем снова».       И тогда она ударила его. Не сильно, ладонью в грудь, но он отпрянул, будто от удара ножом.       На следующее утро он притащил холст и кисти.       — Рисуй. Как раньше, — сказал он, в глазах плавала та самая девочка из кафе «У Мэри», которая когда-то верила в будущее.       Луиза взяла кисть. Провела по холсту одной алой полосой, ровно такой, как дорога на карте, по которой они так и не уехали. Отложила. Вышла во двор.       А потом пришли счета.       Первый. Второй. Третий.       Трэвис начал пить. Сначала по вечерам, потом с обеда, потом уже к полудню его дыхание пахло дешевым виски. Однажды он швырнул ее палитру об стену, и краски брызнули по обоям, как запекшаяся кровь.       — Почему ты больше не рисуешь?!       Луиза собрала чемодан ночью. Но когда вышла на крыльцо, увидела на дороге гололед, скользкий, как ее оправдания, в кармане двенадцать долларов и чек из аптеки, в животе новую жизнь, которая уже не спрашивала разрешения.       Она развернулась. Вернулась в дом. А на утро сказала Трэвису, что ждет ребенка.

***

      В тот день все пошло наперекосяк с самого рассвета.       Энтони проснулся от странной тишины — будильник не звонил. Провод зарядки, всю ночь болтавшийся на краю кровати, окончательно выскользнул из телефона, оставив экран черным и безмолвным. Он ткнул в кнопку включения — ничего. Мертвая батарея.       На автобус он опоздал ровно на те три минуты, что потратил, пытаясь оживить телефон. Следующий только через тридцать минут. Энтони побежал, чувствуя, как рюкзак бьет его по спине в такт шагам. В горле запершило от холодного утреннего воздуха.       А потом — деревянное ограждение у школы. Торчащая балка, которой раньше не было, или он просто не замечал ее, крюком зацепила ремень рюкзака. Резкий рывок, и теперь сумка болталась на одном плече, как сломанное крыло.       Поэтому, когда на полпути домой его настиг дождь, Дэвис даже не удивился.       Вода хлестала с неба, будто кто-то опрокинул ведро, забыв предупредить землю. Он побежал, но было уже поздно: за считанные секунды футболка прилипла к спине, несмотря на надетую поверх толстовку, а кроссовки захлюпали, как две маленькие лодки, безнадежно набравшие воду.       Добежав до вывески супермаркета, Энтони остановился, отдышался и вытер ладонью лицо. Бесполезно. Он был мокрым насквозь. Ровно настолько, чтобы холодная струйка воды уже подбиралась по спине к пояснице, обещая не самые приятные следующие пару часов.       «Ну конечно же», — усмехнулся он про себя, отряхивая капли с рукавов.       «Идеальный конец идеального дня».       Жалкий навес у магазина оказался предателем. Он кокетливо прикрывал разве что верхушку головы, пока косой дождь методично заливал воротник, а порывы ветра устраивали ледяные экзекуции по всему телу. Каждый новый шквал проникал под одежду, вытесняя последние крупицы тепла. Казалось, даже кости промокали насквозь.       Энтони ежился, прижимая локти к бокам, но это лишь заставляло мокрую ткань сильнее прилипать к коже. Еще пять минут и он начнет превращаться в сосульку. У бездомного под соседним навесом хотя бы было одеяло.       Но он, похоже, был не единственным, кого вселенная решила сегодня потрепать. Плеск чужих кроссовок по лужам прорвался сквозь шум дождя — резкий, торопливый. Дэвис обернулся и увидел Эллен. Ее розовые волосы липли к щекам, словно выцветшие лепестки, а тушь размазалась по лицу, превратившись в подобие трещин на фарфоровой кукле.       — Следишь за мной? — хмыкнул он, вытирая ладонью воду с подбородка.       Она подняла на него глаза и вдруг улыбнулась, будто этот промозглый вечер внезапно стал чуть теплее.       — Стечение обстоятельств, — пожала плечами, отбрасывая мокрую прядь. — Не думала, что ты тоже в этой стороне живешь.       Дэвис хотел ответить что-то едкое, но в горле запершило. Он резко отвернулся, подавив кашель. Даже тело сейчас против него.       — В этом районе? — выдавил он, скептически оглядывая потрескавшиеся фасады. — Серьезно? Да тут даже фонари горят через один.       Эллен провела пальцем по мокрой металлической стойке навеса, собирая капли в ладонь.       — Ну, знаешь ли… — ее голос дрогнул, будто она взвешивала каждое слово, — не у всех есть возможность выбирать.       Дэвис молча наблюдал, как дождь стекает по ее розовым прядям. В голове крутилось:       «Ну конечно, именно Эллен. Именно сейчас, когда я выгляжу как утопленник».       Они состояли в одной компании — пили один и тот же дешевый энергетик на площадке, смеялись над одними и теми же тупыми шутками. Но вот так, наедине? Никогда. Почти никогда.       Сейчас, под этим жалким навесом, в этом проклятом районе, она казалась слишком уж неуместной. Как будто кто-то специально подкинул ему эту картинку, чтобы окончательно добить.       Ее карие глаза казались темнее обычного. Может, из-за размазанной туши, а может, из-за того, как она прищурилась от порыва ветра.       «О чем она вообще думает?»       — Ты… — начал он, но голос прозвучал хрипло.       Она подняла на него глаза.       — Да?       Энтони вдруг осознал, что стоит слишком близко. Что видит, как капля дождя скатилась по ее носу. Что между ними сейчас меньше расстояния, чем было за все эти месяцы в одной компании.       И что он не знает, что с этим делать.       — Да? — повторила Эллен, и в ее карих глазах мелькнуло что-то, что Дэвис не мог расшифровать.       Дождь барабанил по жестяному навесу, заполняя паузу, которая уже начала казаться вечностью.       — Ты… — он сглотнул, — Ты тоже живешь где-то здесь?       Она усмехнулась, но в уголках глаз не появилось привычных смешинок.       — Да. Совсем рядом. А ты? — она скользнула взглядом по его промокшей толстовке. — Опять забыл зонт?       — Да вроде он у меня сломанный где-то…       — Как всегда, — она покачала головой.       Тишина снова натянулась между ними, но теперь она была не такой неловкой.       Где-то вдали прогрохотал грузовик, и Энтони вдруг осознал, что не хочет, чтобы этот разговор заканчивался. Идти домой сейчас хотелось меньше всего.       Эллен вздохнула, стряхивая воду с рукава.       — Ладно, хватит мерзнуть. У меня квартира через две улицы, — она кивнула в сторону узкого переулка. — Мать сегодня у подруги в гостях, раньше полуночи вряд ли вернется. Можешь переждать, если хочешь.       — Ты… серьезно?       — Ну да, — она пожала плечами, но взгляд скользнул в сторону. — Только предупреждаю — у нас жуткий бардак. И кот. Кот, кстати, псих.       Дэвис неожиданно рассмеялся.       — Пугаешь?       — Предостерегаю, — уголки ее губ дрогнули.       Они рванули вперед, и мир превратился в водяное месиво под ногами.       Дождь хлестал по лицу, слепил глаза, но Эллен бежала так, будто знала каждый камень на этой дороге — уверенно, резко, держа Дэвиса за рукав, как будто боялась, что он отстанет. Их кроссовки шлепали по лужам, вздымая фонтаны брызг, холодная вода заливалась за шнурки, но было уже неважно.       Энтони, пытаясь не отстать, споткнулся о край размытого тротуара, но Эллен резко дернула его за собой, даже не оглянувшись.       — Не тормози! — крикнула она сквозь шум дождя, ее голос смешался с ревом воды в сточных канавах.       Внутри все сжалось в комок.       Ее пальцы цеплялись за его рукав, он чувствовал каждый ее рывок — слишком близко, слишком неожиданно. Раньше он терпеть не мог ее розовые волосы, которые она вечно накручивала на палец, когда нервничала. А теперь она тащила его за собой по мокрому асфальту, и он, как дурак, бежал, не в силах вырваться.       «Черт, почему я вообще согласился?»       Но это была ложь. Он мог бы остановиться. Мог бы огрызнуться, как делал всегда, когда она случайно задевала его в школьном коридоре. Вместо этого его ноги сами двигались за ней, будто под гипнозом.       И это пугало.       Ее смех, раздававшийся сквозь шум дождя, резал слух. Раньше он казался ему фальшивым — слишком громким, слишком нарочитым. Теперь же в нем слышалась какая-то странная заразительность, от которой в груди екало.       «Она что, издевается? Или…»       — Ты живой? — она повернулась к нему, вытирая ладонью лицо.       «Нет. Нет, я не живой. Потому что мертвые не чувствуют, как у них сводит живот от одного твоего прикосновения.»       Но вслух он только хрипло выдавил:       — Да… Все норм.       И тогда она улыбнулась — не своей обычной дурацкой улыбкой, а какой-то другой, мягкой, и от этого стало еще хуже.       «Прекрати. Прекрати смотреть на меня так, будто я что-то значу.»       — Тогда поехали дальше! — она уже повернулась и снова потянула его за собой, а он... Он последовал.       Как будто за эти десять минут что-то внутри переломилось, и теперь он больше не мог притворяться, что ненавидит ее.       На последнем повороте Ривс вдруг резко свернула к пятиэтажке с облупившейся краской, подпрыгнула и с хлопком ударила ладонью по мокрой табличке с номером дома.       — Финиш! — она расхохоталась, запрокинув голову, дождь стекал ей прямо в открытый рот.       Дэвис, опираясь на колени, пытался отдышаться, но не мог не рассмеяться в ответ.       — Ты… ненормальная, — выдавил он, но это звучало почти как комплимент.       Эллен только подмигнула, вытирая мокрое лицо.       — Зато не мерзну.