Часть 11

      Это одна из тех бездн, в которую страшно заглядывать. Чья глубина отталкивает и кажется непостижимой для человеческого сознания. Причина этого ужаса в том, что корни подобного зла никогда не бывают единственными — они сплетаются в темный, перекрученный клубок из сломанных судеб, извращенной воли и глубокой душевной болезни.              Это не монолит зла, а сложный и уродливый сплав. Здесь смешивается все: невылеченная травма, переданная как рок по наследству; эгоизм, возведенный в абсолютную степень; патологическое стремление к власти над тем, кто слабее и не может дать отпор. Это попытка больной души утвердить свое мнимое превосходство, растоптав хрупкий мир другого человека. Часто за этим стоит невообразимое одиночество, вывернутое наизнанку, искаженное понимание близости, где боль становится единственным известным языком общения.       Это предательство самого понятия «взрослости». Взрослый по природе своей — защитник, опекун, тот, кто проводит границы и ограждает неокрепшее сознание от хаоса мира. Тот, кто растлевает, — не просто преступник. Он — разрушитель основ. Он крадет у ребенка не только невинность, но и саму способность доверять, любить, чувствовать себя в безопасности в этом мире. Последствия такого надлома простираются на десятилетия, а иногда и на поколения, словно трещина в стекле, что ветвится и множится, искажая все, что через нее видно.       Почему? Возможно, правильнее спросить — как? Как человеческое сознание допускает подобную мысль? Как рука поднимается на свершение такого? И ответа, полного и исчерпывающего, нет. Есть только тихий ужас перед этой бездной и понимание, что единственный способ с ней бороться — это бескомпромиссное освещение ее тьмы ясным светом закона, морали и беспрестанной работы здорового общества, которое обязано видеть, слышать и защищать своих детей. Всегда.       В основе этого мрачного феномена зачастую лежит порочный круг насилия. Самый прочный и самый проклятый из всех кругов на земле. Жертва, вырвавшаяся из лап собственного кошмара и повзрослевшая, порой не находит иного выхода для невыносимой боли, кроме как самому стать палачом. Искалеченная душа, с младых ногтей познавшая лишь унижение и боль, взывает не к исцелению, а к слепой и утробной мести. Она стремится утвердить свою власть над миром единственным известным ей способом: отыскав того, кто слабее, кто беззащитнее, кто станет безмолвным зеркалом ее собственного некогда беспомощного страха.       Это не оправдание. Ничто не может служить оправданием. Это попытка разглядеть ту роковую трещину в самом фундаменте человеческой психики, из которой прорастает это ядовитое, смертоносное растение.       Ребенок в такой извращенной системе координат перестает быть личностью. Он низводится до уровня объекта, инструмента, способа компенсировать собственную, разъедающую изнутри слабость. Палач, терзая жертву, в своем помраченном сознании вновь переживает момент собственного унижения, но на сей раз с другого конца. Это дает ему иллюзию тотального контроля, того контроля, которого он был навеки лишен в прошлом.       А иногда в основе лежит не сломленность, а порок. Холодный, отполированный и расчетливый. В этой душе нет и намека на смятение, ибо царит в ней не буря, а абсолютная, леденящая пустота.       Отсутствие. Отсутствие эмпатии, совести, способности ощущать чужую боль как свою. Такой человек смотрит на мир как на гигантскую шахматную доску, а на других людей, и в особенности на детей, как на фигуры. Пешки, которыми можно двигать, которыми можно пожертвовать ради удовлетворения своего желания, своей прихоти, своей изощренной воли.       Но какой бы тропой, через больную память предков или через собственную выжженную пустыню души, ни пришел человек к этой пропасти, он всегда окружает свои действия плотной, удушающей паутиной самооправданий. Он ткет ее изо лжи, убеждая прежде всего себя, что творит не насилие, а «особую любовь». Что несет не растление, а «тайное знание». Что ребенок «сам хотел», «соблазнял», «ничего не поймет» или «быстро забудет».       Эта ложь — его спасательный круг в море собственного презрения, необходимый ритуал, чтобы по утрам встречать в зеркале свое отражение, не содрогаясь сразу от всего ужаса собственного падения.       В конечном же счете, сколь бы сложны ни были причины, это всегда — акт величайшего, немыслимого предательства. Предательства доверия, власти, ответственности. Взрослый, чья священная роль от века — защищать, оберегать и направлять, использует данную ему силу не для созидания, но для разрушения. Он не строит мост в будущее, он подрывает его опоры.       И нет такой причины в прошлом, такой душевной болезни или такой глубины страдания, что могли бы послужить оправданием. Объяснение не равно прощение. Понимание мрачных механизмов этой трагедии нужно миру не для того, чтобы простить непростимое, но чтобы сделать единственное возможное: предотвратить, защитить, выявить и разорвать порочную цепь раз и навсегда. Ведь самое молчаливое и самое беззащитное зло — это то, что творится за закрытыми дверями, прикрытое ложью, стыдом и страхом.       Иные же движимы другим демоном — невыносимого, всепоглощающего одиночества. Их пугает сложный и требовательный мир взрослых отношений, построенный на хрупком равновесии взаимности и уважения.       Они не способны выдержать этого равноправия, этой ответственности. И тогда их взор падает на чистоту и доверчивость ребенка. Им мнится, что эта чистота — тихая, безопасная гавань, где их наконец-то примут, не требуя ничего взамен, не бросив и не предав. Но это — самообман, чудовищная и сладостная иллюзия, порожденная больным сознанием.       В глубине души они понимают, что не ищут любви, ибо любовь требует диалога, риска, взаимности. Они ищут податливую глину. Ищут безгласную жертву, которую можно облечь в удобную для себя форму, не встречая ни малейшего сопротивления, ни тени осуждения. Они творят себе кумира по своему образу и подобию, уродуя хрупкое сознание, которое доверилось им. И в этом вся мера их духовной нищеты и абсолютной, леденящей душу пустоты.       Принято считать, что дом — это убежище. Для Лорен Роуз Дэвис эта аксиома перестала быть истиной в один день, когда ей едва исполнилось восемь лет. Инцидент, о котором не принято говорить вслух, случился там, где ее должны были оберегать стены, а не предавать их молчаливое свидетельство.       Возможно, именно в этом и заключался главный ужас. Не в самом акте насилия, а в том, как рухнула сама концепция безопасности. Это был не взрыв извне, а тихий, методичный распад изнутри.

***

      Дверь в палату отворилась с тихим скрипом. В щель, озаренную мертвенным светом коридора, вплыла тень на колесах — знакомая инвалидная коляска. Она двигалась не плавно, а с навязчивым шуршанием, словно что-то перемалывая под своими бездушными шинами. Сэм сидела в ней не как живой человек, а как изваяние, высеченное из бледного мрамора, ее пальцы судорожно сжимали ободья колес. Хирургическая бритва оставила ее голову голой и уязвимой, обнажив синеватые прожилки на висках. А веснушки, те самые яркие отметины жизни, что когда-то походили на рассыпанное золото, теперь на восковой коже казались зловещими пятнами. Не следами солнца, а следами тления, проступающими изнутри сквозь тонкую бумагу того, что когда-то было лицом. Она была похожа на увядший цветок, усердно старающегося сохранить форму, но в котором уже вовсю хозяйничает смерть.       Она замерла у кровати, врезавшись в пространство комнаты, как призрачный бриг в туманную бухту. Ее глаза уставились на лежащую фигуру без тени интереса, лишь с холодным, отрешенным любопытством энтомолога, рассматривающего булавкой приколотую бабочку.       — Ну что, сосед… — ее голос сорвался с губ чуть громче шепота. Он был сух и безжизнен, как шелест столетиями не потревоженных страниц в запечатанном склепе. — Продолжаешь притворяться трупом? Небось, уже успел с Эллен повидаться?       Из неподвижной груды простыней и боли родился ответ.       — Очень смешно.       Каждое слово было мукой, отзывалось тупой, разрывающей болью где-то глубоко под ребрами — там, где, казалось, все живое уже было выжжено дотла. Это был не голос, а его тень, его горький осадок.       Она подкатила ближе, беззвучно, как привидение по натянутой струне тишины. Энтони заставил себя сфокусироваться. Мир плыл в лихорадочной дымке, но этот жест требовал ясности. Взгляд скользнул вниз, упал на ее руку, лежащую на ободке коляски. Руку, которая казалась выточенной из старой слоновой кости. И там, на запястье, тонком и почти прозрачном, сидел он. Тот же самый больничный браслет — грязновато-белая полоска дешевого пластика, уродливый ярлык, с безликим шрифтом. Его собственный браслет впивался в кожу, натирая ее до красной, воспаленной полосы, словно клеймо скотины, ведомой на убой.       И вид ее браслета вызвал у него не просто отвращение. Это была почти физическая тошнота, горький привкус несвободы на языке, внезапный спазм где-то в глубине, где еще теплилась жалкая искра того, что когда-то было его волей.       Он уже успел забыть, что она тоже здесь. А если бы и помнил, то это ничего бы не изменило. Он не знал, в каком именно крыле ада оказался сам. Эта обитель скорби была столь обширна, что ее коридоры терялись в тумане морфия и отчаяния.       Они не обменивались ни словом, ни взглядом с тех самых пор, как Саманта оказалась в этом месте. Дэвис не мог выносить ее присутствия. Видеть ее было олицетворение крушения. Слышать ее — значило слышать эхо собственного падения. Допустить мысль о ней — признать, что человек, выжегший его хрупкий, выстроенный с таким трудом мир дотла, дышал тем же спертым воздухом, что и он.       И по чудовищной, изощренной иронии этого проклятого места именно она теперь сидела у его кровати. Та, чье присутствие было для него открытой, незатягивающейся раной. Не врач, не друг, не ангел-утешитель, а живое напоминание о том, почему его сердце внутри было столь же мертво, как и ее неподвижные ноги.       Судьба, казалось, издевалась над ними, сводя их в одной палате, как двух последних актеров в трагедии, где все роли уже были сыграны, но занавес отказывался падать.       Из кармана ее больничных штанов, безликих и выцветших от бесчисленных стирок, появились две маленькие, мятые пачки пудинга. Жестяные крышки были сорваны небрежно, края их гнулись.       — Держи.       Ее голос был плоским, лишенным даже намека на интонацию. Она протянула ему одну пачку. Липкая, темно-коричневая гуща заляпала ее пальцы, и эта жирная сладость странно контрастировала с бледностью ее кожи.       — Сегодня давали шоколадный. — Констатация никчемного факта. — Вчерашний, ванильный, был еще хуже. Отвратительная бурда. Даже я съесть не смогла.       В этих словах не было жалобы. Была лишь горькая, всеобъемлющая правда об этом месте: даже еда здесь была лишена вкуса, лишь функциональной массой для поддержания жалкого существования.       Они ели пудинг молча. Это был не прием пищи, а ритуал без веры, механическое отправление телесной функции. Мерный гул аппаратуры, впивающейся в его тело щупальцами проводов и трубок, заполнял паузу, как навязчивый, монотонный звук капающей в подвале воды. Звук, который сводит с ума, потому что его нельзя остановить.       Сэм ковыряла ложечкой в пластиковой упаковке, ее движения были точны и лишены какого-либо удовольствия. Ее взгляд блуждал по стерильным стенам, по потолку, по мигающим лампочкам мониторов. Куда угодно, лишь бы не встречаться глазами с ним. Но взгляд снова и снова, предательски, возвращался к его перевязанному тощему торсу. К этим белым, кричащим повязкам, за которыми скрывалось то, во что она боялась всмотреться. Каждый взгляд на эти бинты был молчаливым вопросом, на который у нее не было ответа.       — Говорят, меня выписывают на следующей неделе.       Голос прозвучал глухо, приглушенно, словно она говорила из-под толщи плотной, мутной воды. Она не поднимала глаз, внимательностью изучая коричневые разводы, засохшие на дне пластиковой пачки.       — Ноги, конечно, все еще не работают. Зато голова в порядке. Почти.       Это «почти» повисло в воздухе тяжелее всего. Маленькая, ядовитая частица, заключавшая в себе всю невысказанную правду: о боли, о таблетках, о ночах, пробитых в крик. О памяти, которая то возвращалась ослепительно яркими и ранящими вспышками, то отступала, оставляя после себя лишь зияющие провалы.       — А дальше что?       Энтони не осилил даже пары ложек дешевого пудинга. Ком в горле стоял куда больше и плотнее, чем любая еда.       — А дальше… ничего.       Сэм тихо хмыкнула. Губы исказились в кривой, безрадостной усмешке, лишенной всякого тепла.       — Обвинения мне уже выдвинули. Когда начнется суд — дело времени. Мой адвокат уже называет это «процессом». Как будто это что-то естественное. — Она отложила пачку, жестяная крышка с тихим лязгом ударилась о прикроватный столик. — Будут допросы, показания. Будут смотреть на меня, как на экспонат. Разбирать жизнь по косточкам, раскладывать по полочкам. А в конце вынесут вердикт. И все.       — Как ты вообще можешь об этом так спокойно говорить? — у парня свело челюсть.       Слова вырывались сквозь стиснутые зубы, пропитанные горечью и шоколадной гущей.       — Смирилась. — Она пожала плечами, ужасающе неестественно, будто марионетку дергали за ниточки. — Чего паниковать-то? Все равно ничего уже не изменить. Если бы я могла…       — Если бы могла бы, то что? — Дэвис сорвался на крик, голос ударил по стерильным стенам, заставив вздрогнуть тишину. — Что бы ты сделала? Ну, давай, расскажи мне! Вернула бы все назад?       Саманта застыла, словно ее обдали ледяной водой. Губы сжались в тонкую, почти исчезнувшую, белую линию.       — Не говори со мной так, словно… — голос дрогнул, в нем впервые появилась трещина, но ее снова внезапно перебили.       — Словно что? — он рванулся вперед, будто пытаясь подняться, но провода и боль вновь пригвоздили его к кровати. — Словно ты во всем виновата? Если не ты, то кто? Скажи мне! Кто?!       — Слушай, Дэвис! — Нервы были на пределе, Саманта тоже повысила тон. — Я не отрицаю, что это моя вина! Ясно? Я никогда этого не отрицала! Никогда! Но виновата же не только я, верно? Почему ты пытаешься перекинуть все на меня? Почему ты делаешь из меня единственного монстра? Ты был там! Ты видел! Ты тоже… ты тоже мог что-то сделать!       — Что я должен был сделать? — Из его уст вырвался истерический смех. — Вправить тебе, пьяной идиотке, мозги? Выцарапать их когтями и вставить обратно, уже трезвые?       Он задыхался, каждое слово давалось ему ценой адской боли, но остановиться уже не мог.       — Так я пытался! Вам обеим! Меня хоть кто-то послушал? Хоть на секунду задумался? Нет!       Его голос сорвался в шепот, хриплый и полный беспомощной ярости.       — Вы обе решили поиграть в бессмертных. И проиграли.