1977

…Разумеется, Гарри Харт приличный выпускник Хэрроу и Оксфорда, начинающий Кингзман-агент, соблюдает все необходимые правила консервативного стиля жизни — но он внутренне свободен и живёт прежде всего по тем правилам, которые устанавливает сам. Живёт в сегодняшнем дне, в нынешнем 1977-м году, где лондонская жизнь бьёт ключом 24/7, и всё по мозгам и по ушам, в том числе новым молодёжно-музыкальным течением, завезённым из Штатов. От музыки там три аккорда, но Гарри всё равно любопытно, и он склоняет Мерлина к походу в какой-то вшивый клуб в Кэмден-тауне, посмотреть на новых кумиров бунтующей британской молодёжи. — Панк? — переспрашивает Мерлин. Новомодное словечко окрашивается его шотландским акцентом, колюче-уютным, как шерстяная ткань килтов. — Панк! Ты серьёзно? Мерлин, разумеется, не в восторге от идеи подобного развлечения на вечер. Он обстоятельно доказывает Гарри, что число аккордов, используемых Секс Пистолз в их песнях («песнях!»), варьируется от трёх до одного на протяжении всех тридцати восьми минут записи «Nevermind the bollocks». Да, Мерлин успел её послушать в исследовательских целях. И проанализировал. Полная чушь, а не музыка, и название у группы идиотское. Но Гарри оно нравится, особенно когда его произносит Мерлин. — Повтори еще раз. Можно без второго слова. Мерлин закатывает глаза, как будто совершенно не замечая игривые интонации в голосе Гарри. — Мистер Харт, пока вы ведёте себя, как школьник, вас вообще не пустят в этот клуб. — Поэтому я и приглашаю вас приглядеть за мной, сэр. Или мне обратиться к Артуру? Вместо ответа мистеру Харту прилетает комок бумаги в ухо и грозный взгляд. — В конце концов, Гарри, чёрт с ней, с группой, но ты представляешь себе публику, которая там соберётся? Я не могу позволить, чтобы кто-то, кроме тебя, блевал на мой джемпер под звуковое сопровождение сомнительного эстетического характера. — Обещаю сегодня блевать только на твой джемпер, ни на чей другой. Ну пожалуйста, пойдём. …И в конце концов, Мерлин стоит посреди толпы в том самом вшивом клубе, с банкой дешёвого лагера в руке, брезгливо оглядывается по сторонам. Через секунду ему отдавливают одну ногу, через две секунду — вторую, через три — Гарри хватает руку Мерлина и тащит его к сцене, напролом, чтобы занять лучшие места. Какого чёрта, Гарри?! Он просто привык быть первым всегда и везде, даже если это первый ряд у ног Джонни Роттена. — Обещай, что, когда они начнут играть, мы уйдём через четверть часа, — а Мерлин привык быть пунктуальным, даже в ультиматумах. — Через двадцать минут! — торгуется Гарри. — Окей. — Они всё равно не играют дольше двадцати минут. И мы всё равно не сможем отсюда выйти раньше. Без существенных человеческих потерь. Шоу начинается — то еще «шоу». Четырех парней на сцене тоже музыкантами можно назвать с натяжкой — они как будто сами вылезли из неадекватной толпы, заполнившей клуб под завязку. Рыжий солист рвёт на себе рубаху и скрежещет неприятным голосом, как пенопластом по стеклу; гитарист с маниакальным энтузиазмом нарезает одни и те же три аккорда; полуголый басист в спадающих штанах больше размахивает длинными тощими руками, чем дёргает струны; ударник, как минимум на спидах, сходит с ума в собственном ритме. Толпа заходится непрерывным криком, заглушающим даже музыку — «музыку»; колышется, как штормовой океан, волнами чёрной кожи, металлических булавок и застежёк-«молний», вскинутых рук, торчащих волос, разинутых ртов и выпученных глаз — «oh we’re so pretty, oh so pretty, we're vacant!» Два парня в первом ряду у сцены на вид выделяются из общей массы, но никто не обращает внимания — на их хорошо уложенные волосы, на очки, на дорогую кожаную куртку Гарри и клубный джемпер Мерлина (так и не заблёванный, но щедро залитый пивом, которым Джонни салютует со сцены, словно шампанским). Пустая бутылка, кинутая им в толпу, могла бы встретиться с головой Мерлина, но не успевает — у Гарри хорошая реакция. Смачный плевок Сида попадает в лицо кому-то из первого ряда, тут же вспыхивает потасовка — то ли оплёванный хочет отомстить, то ли его друзья ему завидуют. Через мгновение инцидент забыт, десятки глоток в едином порыве орут «no feelings, no feelings, no feelings for anybody else!!!», и Гарри вместе с ними, и Мерлин тоже, и потом еще громче — «I wanna be anarchy!!!», и под конец Мерлин и Гарри распевают «God save the Queen» с таким энтузиазмом, с которым не поют гимн на торжественных собраниях Кингзмен. Даже Джонни Роттен смотрит на них со сцены с изумлением (а видел бы их сейчас Артур!) Сид швыряет бас-гитару в зал (Гарри и Мерлин, как ни стараются, не могут дотянуться до инструмента, за который тут же разгорается новая битва), следом Вишез сам ныряет в толпу, которая принимает его в своё многорукое объятие, затягивает в чёрно-кожано-железное, потное, орущее, кипящее болото. Мерлин успевает коснуться рваных джинсов Сида, которые сползли ниже всяких приличий; Гарри целых три секунды ощущает под ладонью горячую, мокрую кожу панк-звезды, выпирающие рёбра и заполошно бьющееся под ними сердце. Руки людей выносят Сида к самым дверям клуба, следом за ним стейдждайвит вся группа. Мерлин орёт «Джонни, Джонни!», сам не зная зачем и почему ему так важно привлечь внимание солиста, перед тем, как того поглотит толпа. Что это — пинта дешёвого пива так ударяет в голову в душном помещении, адреналин, массовое помешательство? В Кингзман не учили, что делать, каким образом сопротивляться в таких ситуациях — потенциально опасных, как инстинктивно чувствуют Мерлин и Гарри, — но нужно ли сопротивляться? — Ну как? — спрашивает Гарри, улыбаясь до ушей. Мокрый, взъерошенный, помятый, как после серьёзного спарринга, откровенно счастливый Гарри Харт. Мерлин никогда не видел его таким счастливым. Впрочем, нет, разок всё же видел. Он подбирает с пола свои каким-то чудом не растоптанные очки, ему хочется еще выпить и остаться здесь на всю ночь, но Гарри утаскивает его к выходу, с трудом пробираясь вдоль стены зала. В толпе говорят, что вот-вот местные моды придут к клубу бить панков — занятное дело, но Кингзман займется им другой раз. А они двое, молодые агенты старинной шпионской организации, всё-таки не панки. Или наоборот — самые бесстрашные и бескомпромиссные панки на этой тусовке? В подворотне за углом клуба отирается какой-то рыжеволосый и откровенно нетрезвый тип в тренче Burberry, с внешностью клоуна-маньяка. Он (не слишком вежливо) спрашивает у них сигарету, Мерлин (холодно, но всё-таки вежливо) отвечает, что они не курят. Мужика ответ не устраивает, он выдаёт длинную эмоциональную тираду, сопровождая её бурной жестикуляцией. Вежливость Мерлина на этом кончается: он не любит, когда его хватают за рукав и делают смелые предположения относительно его и Гарри сексуальной ориентации. Он бьёт мужика в челюсть, коротко и несильно; что-то хрустит, мужик сплёвывает кровь, матерится еще отчаяннее и награждает Мерлина солидным ударом по рёбрам. У входа в клуб появляется компания возбуждённых молодых людей в рваных джинсовых куртках и тяжёлых ботинках, они заинтересованно смотрят на драку за углом и явно рассчитывают к ней присоединиться. Гарри быстро оценивает обстановку и тащит своего товарища подальше от этого неравного боя — Мерлин напоследок пихает парня в тренчкоте посильнее и подальше к кирпичной стене, и спешит следом за Гарри в узкие, неосвещённые переулки, пару раз с сожалением оглянувшись. — Кажется, я выбил зуб этому джентльмену. — И к лучшему. У него такие зубы, что ему давно пора наведаться к своему дантисту, вставить себе новые. — Ты думаешь, у него есть личный дантист? — У каждого джентльмена должен быть дантист. Готов поклясться, даже у Артура есть дантист! Оба ржут глупой и только им понятной шутке и отправляются искать такси. Оба никогда не узнают, что зарвавшимся джентльменом из подворотни был Малькольм Макларен. Малькольм Макларен никогда не узнает, что просто так получил по морде от агента самой секретной британской организации. Эггзи никогда не узнает, что Гарри и Мерлин были на концерте Секс Пистолз в 1977-м, после чего Мерлин случайно выбил зуб менеджеру группы, Малькольму Макларену. Мерлин не собирается рассказывать Эггзи об эпизодах, которые они с Гарри пережили вместе, так давно, словно это было в прошлой жизни — как будто, только вчера. Пока не собирается. Может быть, когда-нибудь расскажет.