Глава 9. Прибытие

Сэм заканчивал последние приготовления к завтраку, когда об оконную раму с глухим стуком ударился камешек. Бетти вздрогнула. Сегодня она помогала Сэму накрывать на стол — после тревожной ночи он выглядел болезненно отрешённым и всё время зевал.       Закинув полотенце на плечо, Сэм отпер скрипучие ставни и выглянул в окно — быть может, это Гарриет, стало его первой мыслью. Однако он тотчас же её отмёл. Гарриет бы не стала бросаться в окно камнями, она бы означила своё присутствие деликатным стуком в дверь. Столь неотёсанно заявить о себе могли лишь соседские мальчишки. А потому Сэм совсем не удивился, увидев их у забора. Один был его сверстником, второй — примерно на два года старше.       — Выскочка! — выкрикнул первый, хорошенько замахнувшись и отправив в окно второй камешек.       Сэм отскочил в сторону. И хотя камешек пролетел мимо, он инстинктивно загородил собой подошедшую к нему Бетти.       — Не появляйся в деревне, — пригрозил старший, — если не хочешь, чтоб мы тебя уделали!       Ничего не ответив, Сэм уже было потянулся закрыть окно, как Бетти, одним рывком высунувшись наружу по пояс, прокричала, грозно потрясая кулачком:       — А ну, пошли отсюда! Сэм сам вас уделает, вонючки!       Зная, какой решительной и смелой может быть Бетти, Сэм всё равно растерялся. А мальчишки тем временем с одинаково насмешливыми ухмылками переглянулись.       — Что, Ньюман, — сказал старший, — испугался?       — Да твоя маленькая сестра, — присоединился к нему младший, — и та смелее тебя!       — Ясно теперь, как тебе удалось снискать расположение помещика — они таких любят, которые помалкивают. Ну-ну, посмотрим, сколько ты там протянешь!       Сэм не стал долго обдумывать, какой изощрённой колкостью задеть мальчишек, поскольку, во-первых, считал эту перебранку лишённой всякого смысла, во-вторых, не чувствовал внутри раздирающей ярости к этим двум задирам. Скорее — раздражение, как от назойливого комара, жужжащего в ухо.       — Будьте так любезны, господа, — сказал Сэм как мог спокойно, — отойти подальше от нашего участка и более не беспокойте нас напрасными замечаниями.       Высказавшись, Сэм наконец закрыл окно. Но последнее слово всё же осталось не за ним — ещё один камешек ударился в оконную раму. Вздрогнув, Сэм продолжил терпеливо взбивать яйца, сдобренные зелёным луком и засушенными травами.       — «Будьте так любезны»? — воскликнула Бетти. — Сэм, да ты что! Если бы я умела готовить такие эликсиры, как ты, клянусь тебе — я бы пригласила их на чай и подсыпала бы им слабительного! Пусть бы потом мучились животами целую неделю!       Подобная перспектива показалась Сэму достаточно забавной, но больше, пожалуй, изобретательной. Сам бы он ни за что до такого не догадался. Так он Бетти и сказал, отправив взбитые яйца на раскалённую сковороду, издавшую оглушительное шипение.       — Как ты только можешь сохранять спокойствие, — сказала Бетти, — когда тебя обижают?!       — Да брось ты, Бет, — ответил Сэм. — Кто меня обидел? Они, эти пустомели? Пусть себе завидуют, нам-то что?       — Как это — что? Они назвали тебя трусом! Ты вовсе не трус, Сэм! Ты смелее всех, кого я только знаю!       Бетти так разволновалась, доказывая Сэму, какой он непревзойдённый, что вся раскраснелась, как при лихорадке. Сэм не на шутку встревожился.       — Успокойся, Бетти, — сказал он, взяв её за руки. — Их зависть не стоит твоих переживаний. Они глупые, понимаешь? Ведь только глупец станет задираться и лезть на рожон. Запомни: любое разногласие можно решить мирным путём. А если тот, кто не понимает слов, всё-таки намеревается требовать от тебя сатисфакции или просто, как последний плебей, бросается на тебя с кулаками без всяких предупреждений, с таким человеком нечего иметь дела. Если бы я стал отвечать этим мальчишкам, случилась бы свалка, а зачем нам это? Какая от этого польза? Вот именно: никакой пользы в этом нет. Сегодня они на нас злятся, но завтра — мы уже не будем представлять для них никакого интереса, так в чём же смысл награждать друг друга синяками?       — Почему ты всегда такой невозмутимый? — словно вопросы разрешения конфликтов нимало её не занимают, спросила Бетти. — Меня это пугает.       — Ах, Бетти, ты ведь это несерьёзно?       — Ещё как серьёзно! Ты правда… чувствуешь себя хорошо, Сэм?       — Да, разумеется. Почему же я должно чувствовать себя дурно?       — Ну, не знаю… — Бетти пожала плечами. — Быть может, ты чувствуешь, что-то… что-то такое… Вот от чего ты всё время такой задумчивый? Тебе ведь на самом деле очень больно, просто ты не признаёшься.       — Мне было больно вчера, но теперь, когда я всё взвесил, понимаю: главное, что мы рядом, а уж где — там или тут, — не имеет большого значения. Да, быть самостоятельными — это очень похвально, но не наша основная цель.       — Наверное, ты прав.       Уста Сэма растянулись в тёплой улыбке. Ему была приятна забота Бетти. Впрочем, как и сдержанность, с которой он подавил приступ агрессии на мальчиков. Да, запирать в себе злость, не давая ей выхода, решение крайне саморазрушительное, но когда Сэм осознал, что не дал этому пустяковому конфликту выйти за пределы дозволенного, то даже немножко собою загордился. Он думал, это влияние Бабушки так сказывается на его мировоззрении — мол, благодаря её хладнокровной мудрости, он не допускал опрометчивых поступков. Но быть может, здравомыслие всегда было его верным спутником?       Почти все соседи пришли в тот день, чтобы попрощаться с семейством Ньюманов-Картрайтов и пожелать им всем благ на новом месте. Среди визитёров была и щедрая чета Роджерсов, и сострадательная вдова Уайт и добрая семья Элорди. Слушая напутствия, принимая поздравления и смотря в глаза всем этим людям, Сэм держался, но всё-таки заплакал. Слёзы преждевременной тоски также помутили взоры и соседей — мистер Роджерс размазывал их своей могучей ладонью по лицу, тогда как миссис Роджерс не пыталась их скрыть, вдова Уайт утирала платком, а миссис Элорди — плакала в мужнино плечо. Сам отец Уилфред истово молился о благополучии Ньюманов-Картрайтов и просил их не забывать, что Господь никогда их не покинет.       Гарриет выглядела как никогда подавленно и измождённо — должно быть, бедняжка в великом беспокойстве провела эту ночь, представляя, как круто вскоре измениться жизнь её лучшего друга.       Когда они ненадолго остались наедине, Сэм, понизив голос, рассказал ей всю правду.       — Значит, — вторила ему Гарриет, — мистер Маршалл всё узнал! Я и подумать не могла, что и он — маг…       — Да, — сказала Сэм, — у нас просто не было выбора. Либо служба у них, либо — приют.       — Боже мой, Сэм! Мы должны что-нибудь придумать!       — Что тут придумаешь? Помещик так пожелал. Если бы Грувер не бросил нас…       — И Маршалл не узнал, кто есть Бабушка на самом деле…       — Да…       Выдержав совсем короткую паузу — они понимали, что отведённого им времени не хватит, чтобы обсудить всё как следует, — Гарриет сказала:       — Я слышала, деревенские мальчишки и их родители страшно злы на тебя. Они полагают, что ты проторил себе путь наверх нечестной лестью и жалобными ужимками — мол, вот мы какие бедные! И ведь сплетничают, с каждой встречей укрепляясь в убеждении, что ты — маленький скользкий дьяволёнок, волк в овечьей шкуре. Но знаешь, что я думаю? Будь их сыновья удостоены чести служить мисс Маршалл, они бы ой как ими возгордились. Правда, это всё же не одно и то же — вы-то не живёте здесь и года, а уже заинтересовали помещиков.       — Думаю, — сказал Сэм, — их заинтересовал не столько я, сколько мой дар, так что вряд ли я был бы им нужен, если бы не… это.       — Не говори так! Все знают, что ты взрослее любого взрослого в этой деревне.       Сэм коротко и застенчиво рассмеялся — мол, что за ерунда? Но безусловно, слова Гарриет коснулись его слуха мелодией искреннего удовольствия, ему был лестен этот пассаж, однако он был не до конца нечестен, когда после потупил взоры и сказал: «Посмотрим», ведь понимал, что там, в Шейдишоре, на него не будут смотреть как на взрослого и уважаемого человека.       И опасения Сэма на сей счёт подтвердились, когда они услышали приближение возка и встретились с дворецким мистера Маршалла — неприступным и гордым человеком. Сэм прекрасно осознавал, почему он почти не смотрит в их сторону и держится так прямо, словно кол проглотил; да это бы и любой понял — дворецкий полагал ниже собственного достоинства возиться с каким-то пажом. Считая взрослых людей достаточно мудрыми для столь пустяковых недовольств, Сэм удивился подобному отношению. А между тем мистеру Стоксу — так сей достопочтенный муж представился — на вид было около сорока. Из-за изрядной худобы своей он вполне мог выглядеть на пару лет старше, поэтому Сэм оставил попытки определить его возраст. Он, к слову, решил не дуться на дворецкого раньше времени за то, что тот не принял в них с девочками должного участия. Быть может, мистер Стокс просто не может проявлять чувства в часы службы? Сэм был убеждён, что он ещё проявит себя — и как благоразумный наставник, к которому всегда можно обратиться за помощью, и как добросовестный сослуживец, с которым всегда можно разделить радости и печали…       Разумеется, мысли о взаимоотношениях с товарищами по службе отошли у Сэма на второй план, когда они устроились в возке и отправились в путь. Он провожал взглядом вдруг осиротевший дом до тех пор, пока тот не смазался перед его взором в мутную точку на бескрайнем горизонте. Сэм никогда не забудет этого места, он оставил там частичку своего сердца — во дворе, где пестрели клумбы с цветами, в участке за домом, где тянулись к солнцу травы для эликсиров, на крыльце, где они сидели с девочками, завернувшись в один огромный плед и потягивали чай, даже в погребе, где, среди хлама, обитала Бабушка. Будет ли им так же хорошо и уютно в Шейдишоре?       Когда он во всём своём величии показался из-за окружающего его леса, Сэм никак не мог понять, где начало владений, где — их конец. Он полностью растворился в созерцании тех потрясающих воображения широт, в которых они оказались после своего скромного, в сравнении с Шейдишором даже гротескного, оделённого неказистым заборчиком участка. Сэм, разумеется, был готов к тому, что это место велико, но чтобы настолько!       Сначала они въехали в широкую аллею, с двух сторон окаймлённую платанами, сквозь размашистые ветви которых по левую сторону дороги Сэму удалось разглядеть сверкающую в лучах заходящего солнца озёрную гладь. Ему не терпелось преодолеть этот бесконечный тоннель, чтобы увидеть поместье во всём его ослепительном величии. Но прежде глазам Сэма предстояло наполниться сказочными образами раскинувшегося за горизонт парка и участка перед поместьем с фонтаном и лабиринтом живой изгороди. Само здание в три этажа являло собою зрелище столь необыкновенное, что в какое-то мгновение Сэм осознал, что сидит с разинутым ртом. Он не знал, в каком стиле сооружено данный архитектурный мастодонт, однако в памяти его отчего-то возродились романтические образы прекрасных золотокудрых дев и закованных в железные латы рыцарей. Должно быть, поместью не одна сотня лет, с изумлением подумал Сэм! И в этом он совсем не ошибся, так как здание и впрямь с гордостью демонстрировало платье уютной старины.       Правда, вместо душевного подъема при виде места столь живописного, попав в которое любой бы не преминул представить себя знатной особой, Сэм почувствовал себя как никогда уязвимо. Словно некогда он был человеком, но оказавшись в этих гигантских угодьях скукожился до размеров блохи. Жалкой и незаметной. Сэму не хотелось здесь жить, ему чудились жуткие картины разлуки с девочками — здесь он их просто потеряет, поместье поглотит их и разбросает в разные стороны, подобно могучим морским волнам. Пока он будет на службе, что же станется с ними? Отчаяние холодило мальчику грудь и распространялось ядом по всему телу.       Когда они объехали здание, остановились на дорожке у заднего входа, где располагался флигель для прислуги, и мистер Стокс с ледяной сталью в голосе велел им следовать за ним, Сэм весь продрог до костей.

***

      О том, чтобы новоиспечённый паж мисс Маршалл занимал одну из коморок в служебном доме не могло идти и речи. Амалия настояла на том, чтобы Сэм всегда находился при ней — обладающий целительским даром, он в короткий срок избавит её от проблем с кожей. Да и кто бы отказался от своего доктора, который всегда под боком?       — Мыслимое ли это дело, пускать в соседний покой какого-то бродяжку? — услышал из коридора Джонатан ворчание мистера Стокса, при хозяине завсегда сдержанного и любезного. Что ж, понять оскорбление дворецкого по сему вопросу он вполне мог — тот вдруг осатанел, потому что тётя Амалия отличила вниманием не его сына.       — Да куда ж его девать? — отвечала Стоксу Кларисса. — Вы не забывайте ещё, что с ним приедут целых две сестры и бабка — им тоже покой нужен. Что это вы так рассвирепели, ей-богу, мистер Стокс? Как мисс Маршалл пожелала, так и делаем!       — Сама их отвергала, теперь — угодничаешь, бессовестная?       — А что я могу, сэр? Я делаю то, что скажут, а мальчик этот — зря вы так горячитесь, ой зря, мальчишка он добрый; пусть будет поблизости к нашей госпоже. Вам жалко, что ли, для дитяти и возка его родственников две маленькие комнатки?       — Дура ты, Кларисса.       — Дура так дура, — простодушно отмахнулась Кларисса, — хотя бы экономкой служить не поставят — у ней столько дел, столько забот! Да прямо как у вас, мистер Стокс, потому — не смею задерживать.       Мистер Стокс проворчал что-то нечленораздельное и, громко стуча каблуками по паркету, удалился прочь. Джонатан ухмыльнулся — как только он стал невольным свидетелем беседы, то не задумываясь принял сторону Клариссы. И не только потому, что она излагала разумные факты. Во-первых, Кларисса с первой встречи расположила его к себе своей очаровательной бесхитростностью, во-вторых, спорить со Стоксом, считающим себя едва ли не главой поместья, решился бы не каждый, а уж тем более — женщина. По мнению Джонатана, в сём споре блистательную победу одержала Кларисса. Только ей удавалось отвечать на оскорбления так метко и — что самое восхитительное — сразу же. Обычно подходящий ответ являлся Джонатану лишь спустя какое-то время; не раз бывало, что он дико мучился, что в своё время не ответил так, а по-другому — скомканно и по-дурацки.       Решив позже поговорить с мистером Стоксом, он отправился в гостиную, куда его вызвала тётушка. Детей уже накормили вкусным обедом (по словам месье Фурье, их сердобольного повара, бедняжки набросились на его клёцки словно голодные волчата) и показали, где находятся их комнаты. Тётя Амалия оторвала племянника от дел, чтобы он сказал Сэму хоть пару приветственных слов. Зачем ей это понадобилось — вполне понятно, но если честно, Джонатан и сам намеревался кое-что обсудить с мальчиком.       Когда он вошёл, Сэм учтиво поклонился. При этом исходящие от него эмоциональные волны, подобно землетрясению, сокрушили покой Джонатана. Холодные, почти ледяные стиснули ему горло. Мальчик был сильно напуган.       — Добро пожаловать, Сэм, — потому ласково обратился к нему Джонатан. — Надеюсь, ты хорошо устроился? Как девочкам нравятся их покои?       — Да, сэр, — сказал Сэм, — благодарю вас, сэр. Покои просто чудесны и мы благодарны вам от всего сердца за столь радушный приём, но…       На этих словах он потупил глаза — новый приступ тревоги пронзил Джонатану сердце.       — Знаю, — стоически продолжил Сэм, — я не смею ничего требовать, однако это не для меня — за себя бы я просить не стал, — но не могли бы вы разрешить нам с девочками жить в одних покоях?       Тётя Амалия переглянулась с Джонатаном. Если бы он мог считать её эмоции, то без труда прочёл бы удивление, смущение и саму растерянность. Но как дьявольский подвох, тёмный дар считывателя позволял ему читать лишь чувства тех людей, которые не были ему дороги. Поэтому впечатления тётушки для него были закрыты.       — Это запрещено, Сэм, — сказала тётя Амалия. — У девочек должна быть отдельная комната.       — Я понимаю, мэм, — с плохо скрываемой дрожью в голосе отвечал Сэм, — однако Милли боится спать одна. Она не уснёт, если меня не будет рядом.       — Она привыкнет, — с той же равнодушной улыбкой отвечала тётя Амалия. — В конце концов Милли когда-нибудь повзрослеет и ей придётся спать отдельно. По моему мнению, отучить её от совместного почивания необходимо как можно скорее. Мальчики и девочки не могут спать в одной постели, это неприлично.       — Мэм, она же моя сестра. И она ещё совсем маленькая! Как я смогу бросить её одну? Я сам не смогу спать спокойно, зная, что ей одиноко и страшно. Наши покои даже не сообщаются друг с другом, чтобы я мог быть рядом, в случае чего…       — Сэм, это не обсуждается.       — Мэм, позвольте мне объяснить…       Джонатан больше не мог этого вынести. Никогда в жизни ему не передавались эмоции, схожие с этими. Обжигающая грудь и разрывающая голову паника. Вчера мальчик тоже испытывал оную, однако она была естественна и однократна. Теперь же — палила из всех оружий, атаковала беспрерывным огнём. Джонатану стало физически больно — он был уверен, что такие чувства ему могли передастся лишь от человека, которого ведут на эшафот.       Ему стоило больших усилий оделить чувства мальчика непроницаемой стеной и обратиться внутрь себя — к собственным чувствам. Из-за стремительного отхождения боли и ощущению полного облегчения, перед глазами у Джонатана всё пульсировало и плыло.       Он позвонил в колокольчик — слуга тотчас явился и, отдав поклон, застыл в пороге.       — Сэр?       — Установите в соседствующих с покоями мисс Маршалл, — сказал Джонатан не своим голосом, — отведённых мальчику, большую кровать, а малую — унесите.       — Да, сэр.       Поклонившись, слуга исчез за дверьми.       Тётя Амалия одарила племянника гневным взглядом.       — Джонатан? — сказала она не терпящим возражений тоном.       — Нет, — отрезал Джонатан.       Возможно, слишком резко.       Тётя Амалия смешалась. А мальчик, ставший свидетелем этого молчаливого и полного отравляющими миазмами противостояния, нарушил тишину:       — Благодарю вас, сэр.       Джонатан наконец перевёл взгляд на ребёнка. Чтобы хоть немного успокоить его, он коснулся его плеча и мягко произнёс:       — Расслабься, мы не чудовища и понимаем, что вынудили тебя покинуть твою привычную среду. Тебе будет тяжело адаптироваться, однако, как я уже сказал, мы — не изверги и готовы идти на некоторые уступки; у тебя будет время привыкнуть к здешним порядкам. В твоём окружении вскоре появятся исключительно добросердечные люди, так что не робей и обращайся к ним за помощью, если какой-то вопрос покажется для тебя неразрешимым, а возникнувшая проблема — неразрешённой. Как только мы отпустим тебя, подойдёшь к Джорджу — это мой лакей, он только что заходил. Джордж сопроводит тебя к мистеру Адамсу. Мистер Адамс же в свой черёд расскажет тебе всё о твоих новых обязанностях. А в комнате, которую мы изначально отвели твоим сёстрам и… твоему демону, установят всё необходимое для того, чтобы ты занимался эликсирами. Сможешь использовать её как лабораторию.       Сначала Сэм смотрел на него непонимающим взглядом, затем сказал одними губами:       — Правда, сэр?..       — Правда, правда, — подтвердил Джонатан.       — Я не знаю, как благодарить вас, сэр! Спасибо… от всей души спасибо! Значит ли это, что я по-прежнему смогу передавать какую-то часть эликсиров мистеру Роджерсу?       — Да, думаю, мы сможем договориться с мистером Роджерсом, он будет рад, что ты пособляешь ему в торговле.       — И вы ещё не закончили мою мазь, молодой человек, — сказала тётя Амалия, хихикнув. — Думаю, для такого важного дела мистер Маршалл разрешит нашему юному целителю один выходной день?       — Безусловно. Также нам придётся выделить Сэму ещё один день, так как ему необходимо учиться. Ты ведь хочешь учиться, Сэм?       Не следовало задавать сей вопрос, как и быть считывателем, чтобы угадать, какие теперь чувства испытывал мальчик. Все они живо отразились на его разрумяненном от удовольствия лице.       — Да, сэр, — воскликнул он, — конечно, сэр!       — Всё, что ты знаешь — это матушкина тетрадь и статьи из «Политического вестника», что весьма похвально, тем не менее, согласись, недостаточно. Учиться ты будешь здесь, в Шейдишоре. Пока мы решаем вопрос о твоём образовании с местными учителями. Познание различных наук, разумеется, сделает тебя грамотным и интересным человеком, но мы всегда должны помнить о твоём главном предназначении. И моя колдовская солидарность просто не позволила бы мне лишить тебя удовольствия заниматься эликсирами. В будущем из тебя получится толковый целитель, Сэм, так не будем же препятствовать развитию твоего природного назначения.       — Благодарю вас, сэр! Вы оказали мне такую большую честь!       В какой-то момент Джонатан осознал, что улыбается. Ведь он шёл сюда вовсе не за тем, чтобы утешать мальчика ласковым обхождением! Он было испугался этой перемене в себе — скорее, не растущей симпатии к мальчику, а потере у него авторитета, — поэтому придал лицу суровое выражение. Отойдя к камину, Джонатан взял с полки первую попавшуюся книгу, открыл на случайной странице и протянул Сэму.       — Теперь прочти, — сказал он, — что здесь написано.       Сэм поднёс книгу почти к самому носу и уже было открыл рот, чтобы начать читать, как Джонатан отстранил её от его лица.       — Так никто книги не читает.       Пытаясь рассмотреть буквы, Сэм щурился и по привычке порывался поднять книгу повыше. В конце концов он сдался.       — Боюсь, — пристыженно сказал мальчик, — что я не смогу, сэр.       — Мне говорили, что ты умеешь читать. Получается, мне лгали?       — Нет, сэр.       — Тогда в чём проблема?       Сэм опустил глаза; Джонатан заметил, как у него участилось дыхание. Пресловутая жалость вновь пробила брешь в его сознании, и он вновь разрешил эмоциям мальчика вторгнуться в своё личное пространство — и поглотить. На сей раз чувства были совсем другими. Намного страшнее тех, что он испытывал до этого. Если тогда эти ощущения были живым, то теперь — стали приглушёнными. Стыд являл собою лишь блёклый оттенок. Ему было очень обидно, даже больно, но он смирился и принимал на себя все омерзительные колкости злого помещика открыто, без тени сопротивления, удар за ударом. «Терпи, — повторял себе мальчик, — терпи»…       И тогда Джонатан понял: ему претит роль глумливого тирана. Это уже не он.       Когда чувства мальчика стали ему совсем тошны, он снова их отторг. Если ему, взрослому мужу, они невыносимы, как с ними уживается он, ребёнок?       Джонатан взял у Сэма книгу и поднёс её поближе к его лицу.       — А вот с этого расстояния видишь? — спросил мягко. — Хоть что-нибудь?       — Не вижу, сэр, — по-прежнему тихо ответил Сэм.       — А с какого видишь? Покажи сам.       Сэм снова поднёс книгу к лицу; расстояние между страницами и его носом составляло каких-нибудь пару дюймов.       Джонатан кивнул.       — К сожалению, — сказал он, — это большая проблема, Сэм. И она, как бы это парадоксально не прозвучало, видна невооружённым глазом. Ты не видишь. Ты почти что совсем слеп! Не будь ты магом, я бы отговорил тётушку от подобного слуги, но ты — ценный дар, и я помогу тебе видеть.       — Видеть? — изумился мальчик. — Вы, правда, это сможете, сэр? То есть… благодарю вас, сэр, для меня будет большой честью принять вашу помощь.       Пропустив мимо ушей этот забавный восторг, Джонатан сказал:       — Начнём приготовления завтра. Потребуется мастерство мистера Белтона — нашего соседа и моего близкого друга. Сразу предупреждаю: тебе придётся пройти через несколько сложных и не самых приятных процедур. — Увидев, что мальчик напрягся, Джонатан добавил: — Не бойся, это совсем не так страшно, как ты воображаешь. Страшно другое — подвергать опасности мисс Маршалл. Если ты не видишь, как сможешь предупредить её об опасности?       — Да, сэр, я вполне понял вас.       — Тогда — ступай к мистеру Адамсу. На этом всё.       — Да, сэр.       Мальчик поклонился сначала ему, затем — мисс Маршалл, пожелал им доброй ночи и вышел.       Только тогда Джонатан рухнул на диван, измождённо вздохнул и прикрыл глаза ладонью.       — Я и не думала, — нарушила тишину тётя Амалия, — что ты так плохо ладишь с детьми, Джонатан…       Джонатан подался вперёд и одарил тётушку взглядом совершеннейшего недоумения. Разве он был так плох? Сначала — да, с этим он спорить вовсе не собирался, но затем — всё было иначе, он исправился, послал к чёрту все предубеждения, подобрал правильные слова и сделал это с такой лёгкостью, на которую не мог и рассчитывать!       Не давая на сей счёт никаких объяснений, тётя Амалия продолжила:       — Также — я не ожидала, что ты предашь меня. То, как ты поступил в отношении меня, было отвратительно! Я не заслуживаю, чтобы мои приказы нарушались вздорными прихотями. Шейдишор — не деревня, здесь действуют свои правила и порядки, которые я не позволю нарушать. Жить в одной комнате дети не будут — так и знай, Джонатан!       — Будут, тётушка, — спокойно ответил Джонатан, — потому что в их семье случилось что-то ужасное — импульс ужаса наполнил меня, когда мальчик просил вас разрешить ему быть подле сестёр. Я думал, вы это поняли.       — Что бы у них не случилось, это — в прошлом. Теперь они здесь, в безопасности.       — Только они так не думают. Для вас Шейдишор дом, для них — тюрьма. И пока я являюсь законным представителем этого поместья, они будут жить в одной комнате, хотите вы этого или нет. В конце концов мы не имели права вторгаться в жизнь этого ребёнка и диктовать ему свои условия. Мы поступили жестоко, предложив ему стать вашим пажом. Он подавал надежды, был самостоятелен и наконец-то почувствовал себя счастливым. Теперь же, в сравнении со вчерашним днём, его чувства… лучше мне не рассказывать вам, что я прочитал!       Эти слова отрезвили тётю Амалию. Она села с Джонатаном рядом и с чувством глубокого сожаления сказала:       — Но что же у них могло случиться?       — Думаю, — сказал Джонатан, — самое дурное. Мальчик стал свидетелем чего-то страшного, потому не отлучайте его от сестёр, он оберегает их, они же — только в нём и видят свою опору. Они связаны большой любовью и не менее великим страхом. Это, к слову, то, чего я боялся — принимать в своём доме детей с дурным прошлым. Сознание мальчика подорвано картинами смерти и насилия. Вы знали, что старший брат избивал его?       — Боже праведный, нет!       — Мистер Роджерс рассказал кое-что об их жизни.       — Я точно знаю, что мать их была замужем дважды. Второй её муж — мистер Картрайт, фамилию которого носят девочки, — был приходским священником.       — А что насчёт мистера Ньюмана, отца мальчика?       — Он был аптекарем. По словам миссис Уайт, Сэм его очень любил.       — Вы не находите, что если бы всё было так благополучно, как вы описываете, их мать не заключила бы сделки с демоном?       — Нахожу. Но это обстоятельство вовсе не делает их семью плохой. Если бы перед глазами мальчика были исключительно дурные предметы, он бы не являл собою образец нравственности.       — Вы считаете его образцом нравственности?       — А ты нет?       Джонатан пожал плечом. Он не знал, что теперь думает о мальчике.       — Мне искренно его жаль, — признался Джонатан. — И он вовсе не заносчивый, совсем наоборот, но…       — Но?       — Меня пугает его прошлое.