Глава 44

Стрелки на больших часах слились воедино, показывая полдень. За окном вовсю кипела жизнь — слышался гул машин, голоса прохожих, — но в спальне царила ленивая, сонная атмосфера выходного дня. Они всё ещё нежились в постели, утопая в белоснежном белье, залитые ярким полуденным солнцем. Пылинки танцевали в золотистых лучах, падающих сквозь щель в шторах. Они болтали обо всём и ни о чём одновременно — о том, как Вадим мурчал во время сна, о глупом рекламном ролике по телевизору, о том, что на завтрак есть яичницу или всё-таки овсянку. Эти простые, бесхитростные разговоры были для них дороже любых признаний — они строили новый мост доверия поверх старого, разрушенного. Надежда лежала, раскинувшись, на его груди, чувствуя под щекой уверенный ритм его сердца. Она увлечённо что-то рассказывала, рисуя пальчиком невидимые узоры на его футболке. Вадим слушал, погружённый в её голос, и украдкой, почти с благоговением, поправлял сбежавшую прядь её каштановых волос, которая так и норовила упасть ему на лицо и щекотать глаз. — ...и потом я обязательно пересмотрю все эти старые фильмы, на которые никогда не хватало времени, — её голос был лёгким, задумчивым. — И научусь, наконец, печь тот самый яблочный пирог, как у моей бабушки... Вадим смотрел на неё и думал, что теперь в её планах, в её будущем, таком новом и хрупком, найдётся прочное, надёжное место и для него. Внезапно её тон изменился, в нём появилась лёгкая, но заметная грусть. — А ещё... нужно будет собрать вещи, — она вздохнула, лениво потягиваясь. За окном просигналила машина. — Я теперь женщина в декрете. Сиди дома, вяжи пинетки. До сих пор не могу поверить, что мой рабочий стол теперь — это диван. Вадим мгновенно уловил эту нотку сожаления, эту тень на её лице. Он знал, как она привыкла быть у руля, как важна для неё была её работа, её независимость. Медленно, но твёрдо он приподнял её подбородок пальцами, заставив её встретиться с ним взглядом. В его глазах не было ни насмешки, ни снисхождения — только бездонная нежность и понимание. — Тссс, не грусти, — прошептал он, и прежде чем она успела что-то ответить, его губы коснулись её. Это был не страстный, требовательный поцелуй, какими они были раньше. Он был мягким, утешающим, говорящим без слов: «Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо». И она ответила ему — без стеснения, без остатков былой гордости. Сейчас уже было бесполезно скрывать, что в его объятиях она чувствует себя в безопасности. Что ей хорошо с ним. Она обвила его шею руками, углубляя поцелуй. Он оторвался от её губ лишь на сантиметр, чтобы прошептать, касаясь их своими: — Моя хорошая, ты самая лучшая. И в костюме на совещании, и вот так, вся растрёпанная и сонная в двенадцать дня. Его глаза горели, отражая солнечные зайчики. Он смотрел на неё и думал, что безумно любит эту женщину. И какой же он был дурак, слепой и самодовольный, что из-за своих амбиций и обид чуть не потерял её тогда навсегда. «Дурак ты, Вадимка, — пронеслось в голове. — Настоящий круглый дурак». Она снова устроилась поудобнее на его груди, и её голос, теперь уже более спокойный, снова зазвучал в тишине комнаты. — Поеду в Москву, ближе к клинике, как врач советовал. Там и рожать буду. — Она помолчала, её пальцы снова забегали по его груди. — Я не была в бабушкиной квартире уже лет пять. Пыльно там, наверное, и пахнет одиночеством. Надо будет всё проветрить, купить цветов... В её голосе снова зазвучала лёгкая тоска. Вадим встрепенулся. Ему не хотелось, чтобы она погружалась в грустные мысли. Ему нравилось слушать её — это мурлыканье было самой сладкой музыкой, — но он решил разбавить её монолог. — Разве? — сделал он удивлённое лицо, хотя прекрасно всё помнил до мельчайших деталей. Он любил эти воспоминания, как редкие драгоценные камни, и иногда нарочно вызывал их, чтобы снова пережить те светлые моменты. — А откуда мы с тобой тогда забирали ту виниловую пластинку? — он притворно почесал висок, изображая усилия памяти, хотя в голове уже стоял тот самый день: солнечный, пахнущий пылью старых книг. — Вроде, Лещенко? Или какой-то другой старый певец. Мы её потом на проигрывателе слушали. Надежда оживилась. Она повернулась на бок, чтобы лучше видеть его лицо, и её глаза засветились тёплым узнаванием. Солнечный зайчик играл в её карих глазах, делая их ещё глубже. — Ой, точно! Там ещё песня про хоккей была!— она ткнула пальцем ему в грудь, и он почувствовал лёгкий укол через ткань футболки. — Ты же нашёл её на той самой антресоли в бабушкиной квартире, помнишь? В картонной коробке, перевязанной бечёвкой, вместе со старыми фотографиями и письмами. Пластинка была в идеальном состоянии, даже царапин не было. Мы же подарили её Грише на день рождения! Он тогда как раз начал коллекционировать советский винил. — Да! — Вадим засмеялся, радуясь, что смог её развеселить. Он обнял её крепче, притягивая к себе. Его пальцы ощущали тёплую кожу её спины под пижамой. — У него тогда как раз день рождения был. Мы тогда только пластинку хотели отдать, а остались на весь вечер. Помнишь, он нас тогда от Локтева прикрыл? Он тогда изменил манеру речи и в трубку сказал, что мы у него совещание по спонсорам проводим. А сам наливал нам коньяк в чашки с незабудками. — Помню, — Надежда рассмеялась тихим, счастливым смехом, и этот звук для Вадима был дороже любой музыки. Она прикрыла глаза, вспоминая. — Он поставил её на свой старый проигрыватель «Вега», и мы танцевали прямо в его гостиной на потрёпанном ковре. А сам Гриша потом полвечера рассказывал анекдоты про хоккеистов. Мы тогда чуть под стол не свалились от смеха. А ты... ты пел под эту пластинку, совсем тихо, мне на ухо. У тебя тогда такой был смешной фальцет. Вадим смущённо хмыкнул, но глаза его сияли. Он сам вспомнил этот момент: как прижимал её к себе, как в маленькой гостиной пахло жареной картошкой и грушевым табаком Гриши, как скрипела игла на виниле, выводя знакомую мелодию, а за окном медленно темнело. Они замолчали, глядя друг на друга, и в этом молчании было больше слов, чем во всех их разговорах. Прошлое, которое когда-то разъединяло их, теперь стало общим тёплым воспоминанием, кирпичиком в фундаменте их нового общего будущего. Из кухни донёсся соблазнительный запах свежесмолотого кофе — должно быть, они забыли выключить таймер на кофемашине. Вадим нежно поцеловал её в макушку, вдохнув знакомый аромат её шампуня с нотками мяты. — Ладно, моя хорошая, пора вставать. Полдень на дворе, — он потянулся, с наслаждением хрустнув позвонками. — Сейчас я сделаю тебе кофе, как ты любишь — с корицей и каплей сливок. А потом вместе соберём твои вещи. И поедем в Москву. Вместе. Я помогу тебе проветрить ту квартиру и прогоним оттуда всё одиночество. Может, и новую пластинку какую-нибудь найдём. Он подмигнул ей, и она улыбнулась в ответ, уже не грустной, а светлой, обнадёживающей улыбкой, которая разгоняла последние тени сомнений. Будущее, которое ещё утром казалось ей таким туманным и одиноким, теперь с его словами наполнилось ясностью и теплом. Он уже развернулся и сделал пару шагов к двери, его босые ноги бесшумно ступали по прохладному паркету. — Вадь, — окликнула она его, и её голос прозвучал немного сонно, но мягко. — М-м? — он тут же замер и обернулся, и его лицо сразу же расплылось в улыбке — такой широкой и сияющей, что оно стало напоминать ухмыляющегося Чеширского кота из старой книжки. Его глаза, морщинки в их уголках, даже чуть взъерошенная борода — всё в нём выражало безграничную нежность и ожидание. И перед ним открылась картина, от которой у него перехватило дыхание и кровь ударила в виски. Надежда лежала, откинув тяжёлое одеяло набок. Она слегка поджала одну ногу, и из-за этого движения тонкая ткань её пижамных штанишек натянулась, чётко обрисовывая линию её бедра и изгиб колена. Утреннее солнце, пробивавшееся сквозь зановески, золотило её кожу, делая её почти сияющей. Её каштановые волосы раскидались по белой подушке хаотичным, пышным ореолом, а она сама слегка щурила свои карие глаза, стараясь разглядеть его без очков, из-за чего на переносице легла милая складочка. Вадим почувствовал, как по его шее и щекам разливается горячий румянец. В голове пронеслись стремительные, обжигающие мысли: о том, как невероятно она красива; о том, как ему безумно хочется вернуться в эту постель, прикоснуться к этой коже, забыть о кофе и о всём на свете... — Мне нельзя кофе, — констатировала Орлова, слегка хлопнув ладонью по простыне перед собой. Её губы тронула лукавая, чуть виноватая улыбка. — Врач запретил. Кофеин. Вадим застыл на секунду, сражённый этим контрастом: между её соблазнительным видом и таким простым, бытовым замечанием. Затем он рассмеялся — тихим, счастливым смехом, полным облегчения и любви. Он снова почувствовал себя тем самым Вадимкой, который готов на любые глупости ради её улыбки. — Ах, да, чёрт, совсем вылетело из головы, — он шлёпнул себя по лбу, делая комичное лицо. — Видишь, как ты на меня действуешь? Совсем разучился думать. Он вернулся к кровати и сел на край, поймав её взгляд. — Значит что? Какао? Ромашковый чай? Или я побегу в магазин за чем-нибудь эдаким, специальным, для будущих мам? — он склонился к ней, его голос стал низким, интимным. — Прикажешь — горы сверну. Весь город переверну вверх дном. Главное — чтобы моя хорошая была довольна. Он протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, по её растрёпанным волосам. Его улыбка смягчилась, растопив остатки игривой ухмылки. В ней теперь читалась не только вспыхнувшая было страсть, но и бесконечная, глубокая забота, от которой у Надежды ёкнуло сердце. — Что прикажешь, моя королева? — прошептал он, и его голос звучал низко и глухо, наполняя пространство между ними тёплой интимностью. — Хочу чая с лимоном, — ответила она, нарочито невинно улыбнувшись и намеренно медленно выпрямив ту самую ногу, заметив, как его взгляд снова скользнул по линии её бедра, задержавшись на секунду дольше приличного. Лёгкая, игривая улыбка тронула её губы — ей нравилось это маленькое кокетство, эта власть, которую она над ним имела. — Хорошо, лечу делать чай! — он ухмыльнулся, и его лицо внезапно озарилось совершенно мальчишеским, озорным энтузиазмом. Он буквально подскочил с кровати, как подросток, получивший долгожданное задание. Его движения были резкими, полными энергии, направленной теперь на заботу о ней. Но едва он сделал пару шагов к двери, как сзади раздался её тихий, но чёткий возглас: — Ой! Вадим мгновенно замер и обернулся, на лице его отразилась мгновенная тревога. Его брови поползли вверх, а взгляд стал вопрошающим: «Что? Что случилось?» Надежда уже не смотрела на него. Она лежала, обе руки лежали на округлившемся животе, а на её лице застыло выражение сосредоточенного, мягкого удивления. Она нежно водила ладонями по выпуклости, и по её губам бродила лёгкая, зачарованная улыбка. — Всё хорошо? — тревожно спросил Вадим, уже делая шаг назад к кровати. — М-м, — она кивнула, не отрывая рук от живота. — Просто... наш пузожитель проснулся. Так активно шевелится... — И она тихо, почти интуитивно, начала что-то мурлыкать себе под нос — бессвязную, ласковую колыбельную. Казанцев застыл, заворожённый этим зрелищем. Вся его мальчишеская стремительность куда-то испарилась. Он медленно, почти на цыпочках, вернулся к кровати, опустился на неё на одно колено, как рыцарь перед своей дамой. Он не сказал ни слова, лишь бережно, с какой-то почти религиозной нежностью, наклонился и приложил свои губы к её ладони, лежавшей на животе. Это был не страстный поцелуй, а скорее тихое, полное благоговения прикосновение — к ней, к их ребёнку, к этому чуду. Затем он поднял на неё взгляд, и в его глазах стояла такая бездонная нежность, что у Надежды перехватило дыхание. — Значит, чай с лимоном для мамы, — тихо сказал он, словно заключая сделку. — И... может, немного тишины для нашего буяна. Он встал, на этот раз более плавно, и направился на кухню, но теперь его шаги были не такими стремительными. Он шёл, оглядываясь через плечо, с той самой улыбкой Чеширского кота, которая теперь говорила не только о счастье, но и о глубочайшем, непреходящем умиротворении.