Часть 7. Остров.

Вы слышали, что случайности не случайны? Раньше, я всегда смеялась над этой фразой, думала, что её придумали романтики, чтобы оправдать собственные ошибки или странные повороты судьбы. А сейчас… сейчас я начинаю верить. Иногда одно неверное движение, случайный взгляд или встреча способны перевернуть всё, что ты знал о себе и мире вокруг. И как бы мы ни пытались сопротивляться, есть вещи, которые будто вплетены в нашу судьбу заранее, и они всё равно настигнут нас. Так, наверное, бывает и с любовью. Её часто описывают как удар молнии или как пожар, который вспыхивает в сердце мгновенно. Говорят — «любовь с первого взгляда» существует только в сказках. Но я знаю другое: иногда достаточно одного момента, одного прикосновения, чтобы понять — ты пропал. И больше уже не важно, сколько времени пройдёт, сколько преград встанет между вами. Эта связь рождается не в словах и даже не в поступках — она где-то глубже, в самом дыхании. Может быть, именно поэтому я оказалась здесь, рядом с ним. Может быть, именно поэтому каждая случайность, которую я считала нелепостью судьбы, на самом деле была дорогой к нему.

***

Когда нас наконец нашли и вывезли с необитаемого острова, казалось, что сама судьба подарила нам второй шанс. Меня и ребят любезно доставили на тот самый населённый клочок земли, где снова были люди, голоса, огни — всё то, о чём мы мечтали долгие дни в изоляции. Увидев цивилизацию, я плакала — слёзы катились по щекам не от боли, а от невыносимой радости: я снова ощущала себя частью большого мира. Спасли нас почти случайно. После шторма местные жители выходили в океан на лодках, высматривая в волнах уцелевшие доски, рыбацкие сети, выброшенные контейнеры — всё, что могла унести стихия. Но вместо брошенных вещей они нашли нас. Тогда мы все пришли к одной мысли: не случись того урагана, быть может, мы так и остались бы забытыми где-то на краю мира. Не было бы счастья, да несчастье помогло. К нашему удивлению, всё это время Егор хранил при себе свою кредитку, которая каким-то чудом уцелела после крушения лодки. Для нас это было настоящим спасением: благодаря ему мы смогли снова почувствовать себя людьми — снять жильё, купить еды и, наконец, подумать о билетах обратно в Москву. Я не переставала поражаться тому, как иногда мелочь, уцелевшая среди хаоса, способна изменить всё. Чтобы не тратить лишнего, мы остановились всего в двух номерах: один достался Егору, Саше и Аслану, а второй — мне и Максу. Конечно, не обошлось без шуточек и колких комментариев со стороны ребят, но мы с белобрысым лишь переглядывались, пряча в этих взглядах что-то большее, чем могли позволить себе сказать вслух. Вечером, когда мы наконец отдохнули, насытились настоящей едой и впервые за долгое время почувствовали мягкость постели, наступила тишина. Ребята разошлись по своим номерам, и в коридоре стихли смех и шаги. Всё замерло, будто сама ночь решила подарить нам этот момент.

***

Макс стоял на балконе, облокотившись локтями о холодные металлические перила. Его фигура выделялась на фоне ночного неба, а лунный свет серебрил светлые волосы, делая их почти сияющими. Сигарета в его пальцах тлела маленькой красной точкой, и дым, медленно поднимаясь вверх, растворялся в прохладном воздухе. Я остановилась у дверей, не решаясь сразу подойти. Смотрела, как он стоит — привычно спокойный, будто понимая, что всё пережитое уже где-то далеко, словно и не с нами. Его плечи расслабились, дыхание стало ровным, и в этом простом жесте — в том, как он затянулся и медленно выпустил дым — было что-то завораживающее, притягательное. Луна отражалась в его профиле, делая его лицо резким и одновременно мягким, а сигаретный дым окутывал его, словно прозрачный призрак прошедших дней. Медленно и тихо, словно дикая кошка, я подошла к Максу и аккуратно обвила руки вокруг него, укладывая голову ему на спину. Его рубашка пахла солью и дымом, а кожа под тканью источала то самое тепло, которого мне так не хватало. Моё тело прижалось к нему — неуверенно и жадно, будто боялось потерять это мгновение. Он не вздрогнул и не отстранился, стоял так же спокойно, выпуская сизые клубы дыма в ночь. — Ластишься, куколка? — его голос, хриплый и низкий, словно пробрался прямо под кожу. От этих слов по спине пробежали мурашки, дыхание сбилось. Его ладонь легла на мои руки, сцепленные у него на талии. Движение было неожиданно мягким, но в нём чувствовалась сила — так, что я на секунду ощутила себя в клетке, но клетке, в которой сама хотела оказаться. — С чего ты взял? — прошептала я, чуть улыбаюсь, хотя сердце колотилось так, что, казалось, он мог услышать его удары. Макс коротко хмыкнул. Он легко разъединил мои руки, и я почувствовала, как скользнуло по коже его тепло. Он развернулся ко мне, прислоняясь спиной к холодным перилам. Я подняла взгляд — и впервые за весь этот день смогла разглядеть его лицо в мягком свете луны. Свет ложился на его черты так нежно, будто сама ночь решила вылепить его из серебра: светлые волосы поблёскивали, глаза мерцали, отражая лунную дорожку на воде. Между нами повисла тишина — не глухая, а наполненная дыханием, шумом далёкого прибоя и слабым запахом дыма, что обволакивал нас, словно тайна. Окурок полетел куда-то вниз с балкона — он получит за это нравоучительную лекцию позже. Я смотрела в его лицо, выхваченное серебром луны, и чувствовала, как что-то внутри меня окончательно сдаётся. Макс медленно поднял руку и коснулся моего лица. Его ладонь была тёплой, чуть шершавой от мозолей, и это касание оказалось таким бережным, что внутри защемило. Он смотрел прямо в глаза и мягко улыбался — без привычной насмешки, без колкости, так, как будто видел во мне что-то только своё. — Ты понимаешь, что больше никуда не денешься от меня? — его голос звучал тихо, но в нем было столько силы, что у меня перехватило дыхание. Макс задал мне вопрос, но мы оба знали, что он не нуждается в ответе. Я почувствовала, как слова обволакивают меня изнутри, сковывают, но вместо страха вызывают лишь странное, сладкое волнение. Я прижалась щекой к его ладони, впитывая её тепло, и почти застонала от этого простого касания. — Понимаю, — прошептала я, дрожащими губами скользнув по его пальцам. Он притянул меня ближе, и я ощутила, как вся моя хрупкость тонет в его силе. Его объятие было не просто крепким — оно было таким, будто мир вокруг больше не существовал, будто только здесь я могла дышать. Моё сердце колотилось так сильно, что я была уверена: он слышит его сквозь ткань. Мы стояли так какое-то время, возможно, вечность, просто прижимаясь друг к другу как можно сильнее. Я никогда не думала, что захочу уступить, но рядом с ним мне нравилось ощущать его силу и позволять себе быть под защитой. Хотела чувствовать его власть надо мной. Я ненавидела и одновременно обожала эти чувства, которые я испытывала к нему. Аккуратно, он отстранился от меня и заглянул мне в глаза. Его взгляд был тёплым и жадным одновременно. Когда Макс наклонился, расстояние между нами растворилось, и его губы коснулись моих. Поцелуй — мягкий, но властный, такой, что колени предательски ослабли. Я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как каждая клеточка моего тела откликается, словно давно ждала этого момента. Его рука была где-то на моем затылке, и крепко вжимала меня в него. — Пойдём в номер, — прошептал Макс, немного отстраняясь от моих губ. — Я хочу, чтобы этой ночью ты принадлежала только мне, без луны и чужих глаз. У меня перехватило дыхание — не от слов даже, а от того, как он их произнёс: спокойно, но с той властной нежностью, от которой внутри всё сжалось в комок. Я лишь кивнула, не доверяя голосу, и позволила ему взять меня за руку. Его пальцы сомкнулись крепко, уверенно, и от этого простого жеста у меня по коже побежали мурашки. Мы вошли в полутёмный номер, и он закрыл за нами балконную дверь. Лунный свет скользил сквозь шторы, ложась на белые простыни, и в этой мягкой полутьме всё казалось нереальным. Макс потянул меня ближе, его руки легли на мою талию, и я почувствовала, как он буквально окутывает меня собой. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — сказал он тихо, уткнувшись лбом в мои волосы. Он посмотрел прямо в мои глаза, и в этом взгляде было что-то неотвратимое, что-то своё. А потом Макс поднял меня на руки так легко, словно я весила совсем ничего, и опустил на кровать. Простыни холодили кожу, но его тепло тут же смело всё остальное. Я поймала его ладонь и прижала к своей щеке, наслаждаясь этим прикосновением, словно боялась, что оно исчезнет. — Не отпускай меня, ладно? — выдохнула я. — Никогда, — тихо, но твёрдо ответил он. — Слишком поздно, куколка. И в следующую секунду его губы накрыли мои — аккуратно, но с той жадной собственнической силой, от которой у меня закружилась голова. Его поцелуй был требовательным, но не спешным, словно он хотел смаковать каждое движение, каждую мою реакцию. Я отвечала с такой жадностью, что сама удивилась себе — словно всё это время внутри меня копился голод, который теперь, наконец, нашёл выход. Он отстранился лишь на миг — ровно настолько, чтобы я успела уловить его прерывистое дыхание и ощутить холодок пустоты без его близости. Но пальцы тут же нашли мою шею, скользнули вниз, задержались на горле и чуть сжали. В этом прикосновении чувствовалось всё — его сила, желание, и вместе с тем забота, будто он берёг меня даже в своей жесткости. Я послушно откинула голову назад, закрыв глаза, чтобы впитать каждый миллиметр его прикосновения. — Ты такая податливая, — усмехнулся Макс, и эта ехидная улыбка скользнула по моей коже вместе с его дыханием. Кончиком носа он прошёлся по моей шее, вызывая дрожь, от которой пальцы сами сжали простыню по обе стороны. Спина предательски выгнулась, словно тело само тянулось к нему. — Заткнись, — сорвалось с моих губ почти беззвучно. Щёлчок по бедру был неожиданным, звонким и одновременно обжигающим. Я пискнула и дёрнулась, но он тут же усилил давление на моё горло, не позволяя подняться. Вторая его рука легко и дразняще скользнула по моей талии и ноге, будто издеваясь над моей беспомощностью. — Скажи это ещё раз, — прошептал он прямо в ухо, его голос был густым и горячим, как мёд, — и следующий хлопок придётся на твою сладкую киску. — Макс... — моё имя сорвалось с губ, как стон. — М? — он мурлыкнул в ответ так низко и бархатно, что я почти потеряла голову. — Заткнись... — повторила я дрожащим голосом, и внутри всё сжалось от предвкушения. Мгновение — и мир перевернулся. Он резко прижал меня к матрасу лицом вниз, заломив руки за спину. Его ладонь накрыла мои запястья, будто стальные кандалы, а другой рукой он вжал моё лицо в простыни, лишая возможности вырваться. Я вскрикнула, но звук потонул в ткани. И тут же — нежное, издевательское поглаживание по волосам, словно насмешка над моим сопротивлением. Я ощущала его вес на своей спине — тяжёлый, уверенный, настоящий. От этого по телу пробежала горячая волна, сводящая с ума. — Не дёргайся, куколка, — его мурлыкающий голос снова коснулся моего уха. — Лежи смирно и получишь своё удовольствие. Ты поняла? — Да... — мой ответ сорвался хриплым шёпотом, полный беззащитного, сладкого согласия. Воздух в комнате стал густым и тягучим, как сироп. Каждое его движение отзывалось во мне какой-то липкой волной. Я чувствовала это буквально каждой клеткой своего тела — не просто его прикосновения, а саму его власть, наслаждение от моего бессилия. Его рука была не просто рукой — это был живой инструмент пытки, медленный и методичный. Он шарил по моей коже, и за ним оставался след из мурашек смешанный с предательским предвкушением. Его ухмылка была слышна за моей спиной — я буквально чувствовала ее на своей оголенной шее, тёплую и торжествующую. И тогда его пальцы нашли подол моего платья. Легкая ткань, такая невинная и воздушная, стала последней жалкой преградой. Кончики его пальцев поддели ее с ласкающей нежностью. Я замерла, затаив дыхание, но было уже поздно. Ткань поползла вверх, обнажая кожу, охлажденную воздухом. Я почувствовала, как платье задралось, открывая взгляду всю мою незащищенность: оттопыренную, беззащитную пятую точку и тонкие шелковые трусики, которые уже безнадежно промокли, выдав все мое предательское тело с головой. Стыд ударил в лицо жаром. И тогда он коснулся. Не меня — сначала той самой промокшей ткани. Легкое, почти мимолетное прикосновение к влажному шелку, от которого все мое тело вздрогнуло судорожным спазмом, как от удара током. — Тише, — его шепот обжег мое ухо. В нем было утешение и тихая, властная команда. Его пальцы, уверенные и наглые, скользнули под резинку. Шелк с легким, едва слышным шуршанием уступил дорогу, отодвинутый в сторону. Обнажившуюся, трепетную плоть остудил воздух. — Какая же ты мокрая, — протянул он, и в его голосе звучало низкое, довольное удивление охотника, нашедшего свою добычу. Кончики двух его пальцев, гладкие и теплые, медленно, с непереносимой точностью провели по самым сокровенным моим складочкам, собирая влагу, которую мое тело так предательски подарило ему. Это прикосновение, влажное и интимное, пустило по коже новую, огненную волну мурашек, смешав унижение с пронзительным, острым спазмом наслаждения. Из моего горла вырвался не звук, а какой-то сдавленный, удушливый стон. Я вжалась лицом в одеяло, в его шершавую ткань, пытаясь спрятаться, исчезнуть, но лишь глубже ощущая каждый миллиметр его властного, методичного касания. Его имя сорвалось с моих губ не как просьба, а как стон, как жалобный, беспомощный выдох. Звук был таким тонким, таким разбитым, что я сама его почти не узнала. — Макс... — Что, куколка? — он отозвался мгновенно. Его голос был обволакивающим, как теплый мед, но в каждой ноте сквозила ядовитая, сладкая насмешка. Он знал. Он знал абсолютно все, что творилось внутри меня, читал мои мысли по дрожи моего тела. Его пальцы все так же медленно и развратно водили по моей влажной коже, растравляя рану моего унижения и желания. Я пыталась собрать остатки воли, пыталась хоть как-то сохранить лицо в этом немыслимом положении. — Я... Я хочу... — это было все, на что хватило смелости. Признаться? Попросить? Я сама не знала, что пыталась сказать. Но он не дал мне договорить. Воздух над моей кожей сдвинулся, и я инстинктивно вжалась в одеяло, зажмурившись. Но это не было лаской. Резкий, звонкий хлопок его ладони по моей обнаженной, гиперчувствительной плоти прозвучал как выстрел. Боль была острой, обжигающей и мгновенной, но она тут же растворилась в волне огненного, стыдного наслаждения, которое пульсировало и разливалось по всем моим нервным окончаниям. Из моего горла вырвался не стон, а настоящий, дикий крик, который я не в силах была сдержать. — О боже... Я вся затрепетала, пытаясь уйти от этого пронзительного ощущения, но его свободная рука твердо легла мне на поясницу, прижимая к месту, не давая двигаться. — Так чего ты там хотела, куколка? — его голос прозвучал прямо у самого уха, низкий, влажный и полный абсолютной власти. Он снова провел пальцами по тому месту, которое только что задел шлепком, и кожа отозвалаcь жгучей, болезненной чувствительностью, заставляя меня снова вздрогнуть и издать прерывистый, сдавленный звук. — Говори. Я слушаю. Его молчание повисло в воздухе густым, давящим облаком. Он наслаждался этой паузой, моим смущением, каждой дрожью, что пробегала по моей коже под его взглядом. Я чувствовала, как его ухмылка растет, даже не видя ее. — Тебя, Макс... — слова, наконец, сорвались с моих губ, слабые и разбитые, тонущие в ткани одеяла. — Пожалуйста... Я больше не могу. «Не могу» терпеть. «Не могу» сдерживать дрожь. «Не могу» бороться с телом, которое рвется к нему. — Умница, — прошелестел он одобрительно, и чмокнул меня в макушку. Его руки скользнули с моей поясницы на бедра, крепко сжали их, приподнимая еще выше, еще беспомощнее открывая меня. Я услышала звук молнии, приглушенный тканью, и мое сердце заколотилось в предвкушении и страхе. Он вошел в меня не сразу. Сначала лишь кончиком, упершись в самую губительную влажность, заставляя меня издать сдавленный, нетерпеливый вздох. Он играл, мучил, растягивая момент, зная, что каждая секунда ожидания заставляет мое тело гореть ярче. — Макс, прошу... — снова вырвалось у меня, уже почти рыдание. Я беспомощно повиляла попкой и получила очередной шлепок. Только тогда он резко, почти грубо, вошел в меня до конца, заполняя пустоту, от которой я сходила с ума. Я вскрикнула — не от боли, а от шквала ощущений, от этого грубого, властного присвоения. Он не стал ждать, пока я привыкну. Его ритм был с самого начала жестким, властным, почти яростным. Каждый его толчок вгонял мое лицо в одеяло, каждый выход заставлял бессмысленно выгибаться навстречу. Его пальцы впились в мои бедра, и я знала, что завтра там останутся синяки — отметины его собственности. — Ты очень хорошо принимаешь меня, — его голос был хриплым, прерывистым от движений, но все таким же насмешливым. — Вся трепещешь. Вся моя. Я уже не могла говорить. Мир сузился до гула в ушах, до запаха его кожи и пота, до влажного хлопка наших тел и до все нарастающего, невыносимого напряжения внизу живота. Он чувствовал это, чувствовал, как мое тело сжимается вокруг него, и его движения стали еще резче, еще беспощаднее, добираясь до самой глубины. Одной рукой он резко перевернул меня на спину, не выходя из меня. Его глаза блестели в полумраке диким, животным торжеством. Он смотрел, как мое лицо искажается от наслаждения, как я кусаю губу, пытаясь сдержать крики. — Не молчи, — приказал он хрипло. — Я хочу слышать. — Нас могут услышать.. — сбивчиво прошептала я. — Тут полный отель людей. — Плевать. И я услышала собственный стон, переходящий в визг, когда его пальцы нашли мой клитор, кружа и надавливая в такт его яростным толчкам. Волна накатила внезапно, сокрушительно, выворачивая наизнанку. Я кричала, дергаясь в конвульсиях, цепляясь за простыни, пока мир вокруг не взорвался белым светом. — Боже, Макс.. — Давай, куколка, кончай на моём члене. — Он прорычал это и наклонился ко мне, грубо хватая меня за горло и требовательно впиваясь в мои губы. Его поцелуй был не лаской, а продолжением владения — грубым, требовательным, заставляющим сдаться без остатка. Его пальцы на моей шее сжимались не сильно, но достаточно, чтобы я чувствовала каждое биение своего пульса прямо под его ладонью, дикое и учащенное. Это был не захват, а напоминание. Кто здесь главный. Когда он отпустил мои губы, по ним растекся медный привкус — он заставил меня прикусить их снова. Его дыхание было горячим и прерывистым на моем лице. — Плевать, — повторил он, и в этом слове была вся его суть — дикая, эгоистичная, не признающая никаких правил, кроме своих. — Пусть слышат. Пусть все знают, чья ты. Его бедра все так же неистово двигались, его член, глубоко внутри, находил каждую сокровенную точку, заставляя остатки моего оргазма переходить в новую, еще более острую волну нарастающего напряжения. Он чувствовал это, чувствовал, как мое тело снова начинает сжиматься вокруг него, и его небесно-голубые глаза вспыхнули мрачным удовлетворением. — Давай же, — его голос сорвался на низкий, хриплый рык, полный животной страсти. — Кончай для меня. Сейчас. И в этот момент его губы обожгли мою кожу — не в поцелуе, а в резком, почти болезненном движении. Он впился зубами в чувствительное место у основания шеи, прямо над ключицей. Боль была острой и яркой, смешавшись с пронзительным наслаждением, которое разрывало меня изнутри. Это стало последней каплей, тем самым запретным, болезненным стимулом, который сорвал все предохранители. Я взвыла, мое тело выгнулось в немом крике, полностью парализованное шквалом ощущений. Спазмы стали такими сильными, что граничили с болью, выжимая из меня последние капли сопротивления. Он лишь глубже вонзил зубы, заставляя меня держаться на этом острие, пока сам с низким, победным стоном не достиг пика, изливаясь на мой живот. Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, хриплым дыханием. Он медленно разжал челюсти, и я почувствовала, как по коже под его губами растекается горячая, липкая влажность — не только от его пота, но и, возможно, капельки крови. Он оставил свою отметину. Снова. Он отстранился, все еще тяжело дыша, и в его глазах, всего секунду назад диких и хищных, промелькнула тень чего-то другого — тревоги, заботы, мгновенной проверки границ, которые он сам же и перешел. И прежде чем я успела что-то осознать, его губы уже прикоснулись к моим векам, к вискам, к уголкам губ в порыве внезапной, почти болезненной нежности. — Ты в порядке? — его голос был низким и хриплым от недавнего напряжения, но в нем теперь звучала искренняя тревога. Его большая ладонь, та самая, что только что с такой силой держала меня, теперь мягко гладила мои растрепавшиеся волосы, отодвигая их с мокрого лба. Он не слазил с меня, его вес по-прежнему прижимал меня к матрасу, и это ощущение безопасности в плену было самым странным и головокружительным чувством. Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова, зарывшись лицом в его шею, вдыхая его запах — теперь смесь пота, кожи и чего-то неуловимого, что было просто им. Мои пальцы вцепились в его спину, не отпуская, боясь, что если я разожму руки, это хрупкое, новое равновесие между болью и нежностью рассыплется. Он чувствовал мою дрожь и, повернувшись на бок, притянул меня еще ближе, продолжая шептать что-то несвязное и успокаивающее прямо в волосы: «Дыши... Я тут... Все хорошо...». Каждое слово было поцелуем, каждое прикосновение — просьбой о прощении и обещанием одновременно. Мы лежали так, сплетенные воедино, два измученных бурей сердца, которые нашли друг в друге и якорь, и шторм. За окном шумел ночной город, и этот шум казался чем-то невероятно далеким, не имеющим к нам никакого отношения. Мир мог рушиться, заканчиваться, возрождаться заново — и всё равно в ту минуту существовали только он и я. Я впервые за долгое время чувствовала себя целой. Пусть измученной, пусть обожжённой до основания, но — целой. Макс был моим огнём, моей болью, моим безумием и моим спасением одновременно. И, прижавшись к нему, я поняла: именно это я и выбираю. — Засыпай, куколка, — прошептал он, целуя меня в висок. — Я буду рядом. И я позволила себе впервые за всё это время уснуть спокойно — в его руках, в его дыхании, в его власти и его нежности.