Цена воссоединения

В доме Гилберт было людно для утра после бала. Стефан приехал первым – Деймон нашёл его в гостиной с видом человека, который провёл несколько часов, обдумывая то, о чём не знает, как говорить. Наверху была слышна Елена – голоса, женские, несколько, и запах горящего шалфея, который тянулся по лестнице вниз. – Что там происходит? – спросил Деймон, кивнув на потолок. – Бонни пытается поставить заклинание конфиденциальности, – ответил Стефан. – Не работает. – Судя по тому, что я слышу – определённо не работает, – сказал Деймон и налил себе из бутылки, которую нашёл в буфете Елены. Наверху Елена говорила что-то про Деймона – достаточно громко, чтобы слова долетали через пол. Деймон приподнял бровь. – Вампир-жиголо, – повторил он задумчиво. – Это новое. Стефан посмотрел на него. – Это из-за твоей ночёвки с Ребеккой? – Это не моя вина, что она решила приревновать. – Ну, учитывая, кого ты выбрал для этого, я бы сказал, что это на сто процентов твоя вина. – Как угодно, – сказал Деймон. – Сделал тебе одолжение. Теперь ты можешь прийти и покорить её сердце. – Нет, – ответил Стефан ровно. – Ей лучше без меня. И уж точно лучше без тебя. – Ладно. Ни один из нас её не получит. – Деймон опустился в кресло. – Так что там с Эстер? Стефан рассказал. Деймон слушал молча – что было для него нехарактерно, но именно это молчание говорило о том, что он слушает по-настоящему, а не просто ждёт паузы, чтобы вставить реплику. Ритуал. Шампанское с кровью двойника. Связь между всеми Первородными – если один умирает, умирают все. Финн как добровольная жертва. И полнолуние сегодня ночью. – К концу ночи он будет мёртв, – сказал Стефан. – Эстер использует энергию небесного события. Деймон помолчал секунду. – Значит, Клаус умрёт вместе с ним. – Да. – И мы просто... позволяем этому произойти. Стефан промолчал. Это не было ответом – это было признанием, что ответа у него нет. – Елена захочет вмешаться, – сказал Деймон наконец. – Думаю, кто-то должен поговорить с ней, – сказал Стефан. – Но она не станет слушать ничего, что ты скажешь. Не сейчас. – Это я знаю, – согласился Деймон. – Просто убедись, что она не сорвёт план Эстер. – Он оставил стакан для Стефана на столе и встал. – Я поеду к Алисии. Она должна знать. Стефан смотрел на стакан минуту. Потом отвернулся, так и не притронувшись. *** Алисия приехала в особняк Сальваторе, когда Деймон уже открыл дверь прежде, чем она успела постучать – либо услышал машину, либо просто ждал. В гостиной было непривычно пусто. Деймон прошёл к буфету, налил себе – движением человека, которому нужно что-то делать руками, пока он говорит. – Расскажи мне, – сказала она. Он рассказал – коротко и с иронией поверх, как всегда, когда говорит о чём-то, что его по-настоящему задело. Алисия слушала молча. – Кол знал, – сказала она, когда он закончил. – Он говорил мне на балу – будь осторожна с матерью. Чувствовал, что что-то не так. Но не знал конкретно. – Никто не знал. Даже Элайджа. – Елена захочет вмешаться. – Вот именно, – сказал Деймон. – Именно поэтому Стефан должен был поговорить с ней ещё утром. Но она исчезла раньше, чем он успел. – Он поставил стакан. – Из-за Ребекки, если тебе интересно. Алисия посмотрела на него. – Она ревнует? Деймон ответил взглядом, который означал: *ты уже знаешь ответ, зачем спрашиваешь.* – Она ревнует, – повторил он. – Стефан поехал искать её. Пока он не вернулся. В комнате повисло молчание – то, в котором каждый думал об одном и том же, но с разных сторон. – Нужно найти Елену, – сказал Деймон наконец, скорее себе, чем Алисии. – Пока она сама не влезла в это. Алисия кивнула. Они ждали. Деймон не садился – ходил от окна к буфету и обратно с тем видом, который бывает у него, когда он вынужден просто стоять и ждать, а это для него хуже, чем действовать. Алисия сидела у камина и смотрела в огонь. За окном темнело быстрее, чем хотелось бы. Прошло минут двадцать, не больше, когда дверь открылась. Стефан вернулся с тем видом, который бывает, когда искал и не нашёл – не растерянным, а собранным особым образом, каким собираются, когда понимают, что ситуация хуже, чем казалась. – Нигде нет, – сказал он. – Телефон не берёт. – Элайджа, – сказал Деймон. Он произнёс это не как вопрос – как вывод. И почти сразу, как будто слово его вызвало, у камина появился Элайджа. Он вошёл тихо, как умеют только те, кто за тысячу лет научился двигаться так, чтобы их не слышали, и остановился посреди комнаты с тем видом безупречного спокойствия, за которым у него всегда что-то стояло. – Здравствуй, Стефан. – Потом он посмотрел на Алисию. – Алисия. – Элайджа, – ответила она ровно. Деймон скрестил руки. – Ты удерживаешь Елену. – На самом деле она с Ребеккой, – сказал Элайджа. – Как ты можешь себе представить, моя сестра просто умирает от желания перегрызть ей горло. Я удерживаю Ребекку. Итак. Если вы хотите спасти жизнь Елены, мне нужна ваша помощь, чтобы остановить мою мать. – Немного стыдно в этом признаваться, – сказал Деймон, – но когда дело доходит до убийства воскресших тысячелетних ведьм, я немного не в форме. – Да, к сожалению, даже когда её убивают, мать не хочет оставаться мёртвой. Не с духами природы на её стороне. – Так что же нам делать? – спросил Стефан. – Ведьмы, которые освободили мою мать – она черпает свою силу из их родовой линии. Эту линию нужно прервать. Стефан посмотрел на Деймона. Деймон провёл пальцем по горлу. – Ты хочешь, чтобы мы убили Бонни и Эбби, – сказал он. – Я бы сделал это сам, но увидев меня, они сразу поймут мои намерения. От вас они не ожидают вреда. У вас есть время до шести минут десятого. – Как исключительно точно с твоей стороны, – сказал Деймон. – К 9:07 луна будет в полнолунии, и у матери будет сила, необходимая для того, чтобы убить меня и мою семью. Если вы не остановите её до этого, Ребекка убьёт Елену. У всех нас есть свои сроки. Предлагаю приступить. Элайджа направился к выходу. Алисия смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на братьев. – Бонни и Эбби, – сказала она тихо. Не вопрос – констатация. – Есть другой способ, – сказал Деймон, уже доставая кинжал из куртки. – Они все связаны. Один Первородный падает – падают все. Ведьмы живы, Елена в безопасности, Эстер теряет силу автоматически. – Кинжал смертелен для любого вампира, который им воспользуется, – сказал Стефан. – Ну, мне как раз известен один человек, достаточно безумный, чтобы попробовать. Стефан посмотрел на него. – Деймон. Подброшу монету. – Нет. – Деймон... – Нет, – повторил он и убрал кинжал. – Ты только что сказал мне, что не пил человеческую кровь с той ночи на мосту Уикери. Не нужно добавлять к этому ещё одну причину себя ненавидеть. Я справлюсь. Стефан смотрел на него – с тем выражением, которое бывает, когда человек хочет возразить, но не может найти аргумента, потому что аргумент был бы ложью. Алисия смотрела на них обоих. – Ты остаёшься, – сказал Стефан. – Что? Нет, я... – Это не обсуждается, – ответил Деймон, не дав ей договорить. – Ты не едешь с нами. Но ты на связи. Если что-то пойдёт не так, – добавил Стефан. Деймон смотрел на неё секунду. Что-то в его взгляде было похоже на то, что он хочет возразить – и одновременно на то, что он знает, что не станет. – Ладно, – сказала она наконец. *** В особняке Сальваторе было тихо. Деймон вошёл первым – прошёл прямо в ванную, открыл кран, долго мыл руки. Стефан остался в спальне, сел на кровать и смотрел в пол. Деймон вышел из ванной, вытирая руки. Увидел Алисию. – Она в безопасности? – спросила Алисия. – Элайджа сдержал слово, – ответил Стефан из спальни. – Ребекка отпустила её. Деймон взял стакан виски. Не садился – стоял у окна с тем видом, который бывает у него, когда что-то произошло и он ещё не решил, как к этому относиться. Или уже решил, но не готов произносить это вслух. – Я проиграл тот подброс монеты, – сказал Стефан, входя в комнату. Деймон посмотрел на него. – Не было никакого подброса монеты. Стефан не ответил – что само по себе было ответом. – Почему ты это сделал? – спросил он наконец. – Потому что я не слепой, – сказал Деймон. – Я вижу, что здесь происходит. Ты висишь на волоске, Стефан. Едва оправился от последнего срыва, и всё, что ты хочешь – снова стать прежним. Не нужно было добавлять к списку. – Та часть меня ушла навсегда. – О, да? – Деймон посмотрел на него. – Как давно ты в последний раз пил человеческую кровь? Стефан не ответил сразу. – С той ночи, когда я угрожал сбросить Елену с моста Уикери. – Вот именно, – сказал Деймон. – Тебе и так есть в чём себя винить. Зачем добавлять к списку. – Пауза. – Пожалуйста. Последнее слово прозвучало не как извинение и не как слабость. Оно прозвучало как то, что ему стоило усилий – произнести вслух, не убрав внутрь. – Ты всё ещё любишь её, – сказал Стефан. Не вопрос. – Да. – Деймон не отвёл взгляда. – И я думал, что смогу честно выиграть её у тебя. Она не захотела меня. Так лучше. Я в любом случае лучше справляюсь с ролью плохого парня. Он поставил стакан и вышел. Алисия смотрела ему вслед. В комнате стало тихо – той особой тишиной, которая бывает после слов, сказанных вслух впервые. Стефан стоял посреди комнаты и, казалось, не знал, куда деть руки. – Он сделал это ради тебя, – сказала Алисия. – Я знаю, – ответил Стефан. – В этом и проблема. Алисия понимала, что он имеет в виду. Принять чужую жертву тяжелее, чем совершить собственную. Особенно когда жертва – от Деймона, который никогда не называет вещи своими именами. – Бонни знает? – спросила она. – Да. – Как она? Стефан посмотрел на неё. – Как человек, чья мать только что умерла и воскресла вампиром, чтобы спасти жизнь её подруги, – ответил он просто. – Елена поехала к ней. Кэролайн сказала, что Бонни не хочет её видеть. Алисия кивнула. Она представляла эту картину – Елена у закрытой двери, Бонни за стеной, и между ними весь груз того, что произошло. Иногда любовь и боль от любви – одно и то же. – А Эстер с Финном? – Исчезли. Куда – не знаем. – Стефан опустился в кресло у камина. – Финн сам этого хотел. Мать дала ему на это разрешение. Он сказал, что это дар, а не жертва. Алисия молчала. Она думала о Коле – о том, что он сказал ей этим утром, ещё до того, как всё это началось. *Он давно устал.* Кол знал. И в этом знании было что-то более тяжёлое, чем незнание – нести понимание о чём-то, что нельзя остановить, и молчать об этом рядом с человеком, которому это небезразлично. – Тебе нужно позвонить ему, – сказал Стефан. Она посмотрела на него. – Колу. – Стефан смотрел в огонь. – Он сейчас один с этим. Алисия достала телефон. За окном была уже настоящая ночь – тихая, как бывает после того, когда что-то большое заканчивается и мир ещё не знает, что делать с этой тишиной. *** Алисия вышла на крыльцо. Ночь была тихой – луна уже прошла через зенит, облака тянулись медленно, и воздух пах землёй и чем-то смолистым, как всегда в Мистик Фоллс после дождя. Она набрала Кола. Он ответил после второго гудка. – Лисси. – Ты знаешь, что произошло, – сказала она. Не вопрос. – Да. – Пауза. – Финн ушёл. Мать тоже. Элайджа читает нам с Ребеккой лекции о том, что мы сами сделали себя монстрами. Я решил временно эвакуироваться. – Где ты? – В городе. Хожу. Думаю. – Голос у него был лёгким, привычно лёгким, но под этой лёгкостью Алисия слышала то, что он не называл. – Знаешь, что смешно? Я почти поверил ей. На балу, когда она говорила о воссоединении, о семье. Я почти поверил, что она имеет в виду то, что говорит. – В этом нет ничего смешного, – сказала Алисия. – Нет, – согласился он. – Наверное, нет. Молчание. Длинное, но не неловкое – то, в котором люди просто существуют рядом, не заполняя пространство словами. – Кол, – сказала она наконец. – Мэтт Донован. – Да, я знаю, – вздохнул он. – Его рука срастётся. – Это не то, что я хотела услышать. – Я знаю, что не то. – Пауза. – Лисси, мне жаль. Я обещал тебе, и не сдержал. Это нечестно по отношению к тебе. Алисия смотрела на тёмную улицу. – Ты позвонишь ему? – Что? – Мэтту. Ты позвонишь ему и извинишься. Долгое молчание. – Это не совсем в моём стиле, Лисси. – Я знаю, – сказала она. – Поэтому это и важно. Она не ждала ответа. Просто дала ему с этим остаться – так же, как оставляла с остальным. – Ты всегда так делаешь, – сказал он наконец. – Что делаю? – Говоришь простые вещи, которые почему-то звучат как откровение. Алисия почти улыбнулась. – Спокойной ночи, Кол. – Спокойной ночи, Лисси. *** Она вернулась в особняк. Стефан всё ещё сидел у камина – с книгой на коленях, которую явно не читал. Взгляд был направлен в огонь. Деймон где-то наверху – она слышала его шаги, медленные, без цели, как у человека, который ходит по комнате, потому что не может стоять на месте. Алисия принесла два бокала с кровью из холодильника и молча поставила один перед Стефаном. Он взял, не спрашивая. – Кол? – спросил он. – Жив. Ходит по городу. Думает. – Это для него много. – Да, – согласилась она. Она опустилась в кресло напротив и смотрела на огонь. Стефан смотрел туда же. Между ними была тишина – не пустая, а та, в которой можно молчать и при этом не быть одному. – Мне снилось прошлое, – сказал он тихо, не глядя на неё. – Люди, которых я убил. Сегодня было иначе. Я видел их лица. Раньше они были просто тьмой. Алисия ничего не сказала. Просто слушала. – Наверное, это хорошо, – продолжил он. – Видеть их. Помнить. Но это... – Тяжело, – сказала она. – Да. – Стефан. – Она подалась чуть вперёд. – То, что ты помнишь их – это не наказание. Это то, что отличает тебя от того, кем ты был под контролем Клауса. Тот Стефан не видел лиц. Он посмотрел на неё долгим взглядом – с тем выражением, для которого у неё не было точного слова. – Откуда ты знаешь, что говорить? – спросил он тихо. – Я не знаю, – честно ответила Алисия. – Я просто говорю то, что думаю. Сверху послышались шаги – Деймон спускался. Он вошёл в комнату, окинул их взглядом, налил себе и сел, закинув ноги на стол. – Ребекка, – сказал он, глядя в стакан. Никто не ответил. – Её записка была жестокой, – сказал он вдруг. – Утром. Это была плохая идея с самого начала. Я знал, что плохая. И всё равно. Он пожал плечами с преувеличенной небрежностью. Алисия смотрела на него – на это пожимание плечами, за которым было что-то, что он не умел говорить иначе. – В любом случае, – продолжил он. – Что я пропустил? – Эстер исчезла с Финном, – сказал Стефан. – Мы не знаем, вернётся ли она. – Вернётся, – уверенно сказал Деймон. – Такие всегда возвращаются. Тысячелетние ведьмы с нерешёнными семейными проблемами – они как бумеранги. Только острее. – Нужно предупредить Бонни, – сказала Алисия. – Бонни сейчас немного занята тем, что её мать умирает и воскресает вампиром, – мрачно сказал Деймон. – Но да, в список добавим. Стефан встал и подошёл к окну. Стоял спиной к ним, глядя на тёмную улицу. – Элайджа, – сказал он. – Что он будет делать теперь? – Не знаю, – ответила Алисия. – Но он понимает, что Эстер не остановится. – Элайджа всегда понимает, – сказал Деймон. – Это его главная черта. Понимать всё и всё равно делать то, что считает нужным. – Звучит как кое-кто ещё, – заметила Алисия. Деймон посмотрел на неё. – Это был намёк на меня? – Это был намёк на тебя. Деймон подумал секунду. – Справедливо, – согласился он и снова наполнил стакан. *** Пока они сидели в библиотеке особняка Сальваторе, в особняке Майклсонов разворачивалось то, о чём другие и не подозревали. Элайджа стоял у окна и говорил Ребекке вещи, которые она не хотела слышать – что мать была права, что они сами сделали себя монстрами, что его разговоры о добродетели это удобная ложь человека, который тысячу лет убивал и называл это необходимостью. Что сегодня он использовал её ненависть к Елене, чтобы добиться своего. Ребекка кричала, что они заслуживают жить, что они лучше остальных. Элайджа ушёл, не отвечая. А в гостиной Клаус сидел у камина и сжигал рисунки – те, что делал для Кэролайн, лист за листом, в тишине, которая бывает у людей, когда они что-то заканчивают. Ребекка нашла его там. – Я ненавидела тебя, когда узнала, что ты убил нашу мать, – сказала она. – Но теперь я понимаю, что за тысячу лет, что мы вместе как семья, ты единственный, кто никогда меня не покидал. – Ну вот мы и пара, – сказал Клаус. – Тебе нужно кое-что увидеть. Она достала телефон. Показала ему видео – то, что сняла в пещере, Елену в темноте, огонь на стенах, испуганное лицо на фоне рисунков коренных американцев. Клаус взял телефон с тем выражением, с которым смотрят на чужие слабости – и вдруг остановился. – Посмотри на рисунки на стене за ней, – сказала Ребекка тихо. – Туземцы рассказывали историю нашей семьи. Посмотри на дальнюю стену. – Что это? – Туземец, поклоняющийся у Великого Белого Дуба. – Мы сожгли то дерево дотла. – Посмотри на знаки, которые предшествуют этому. Это туземный календарь. – Ребекка смотрела на него. – Белый Дуб, триста лет спустя после того, как мы бежали обратно в Старый Свет. Должен был вырасти саженец – новое дерево на месте старого. Это дерево может нас убить. Всё ещё не кончено, Ник. *** Алисия уехала около полуночи. Прощаясь у двери, задержалась – Стефан стоял в проёме, свет из библиотеки падал у него за спиной. – Завтра, – сказал он. – Завтра, – согласилась она. Она уже садилась в машину, когда телефон завибрировал. Кол. – Я позвонил ему, – сказал он без предисловий. Алисия замерла. – Мэтту? – Мэтту Доновану, да. – Пауза. – Это было неловко. Он долго молчал. Потом сказал «окей». Это всё. – Это важно, Кол. – Он всё равно будет меня ненавидеть. – Возможно, – согласилась она. – Но ты позвонил. Это важно не для него. Для тебя. Молчание. – Знаешь, – сказал Кол медленно, – иногда ты говоришь вещи, которые звучат как что-то, что моя мать могла бы сказать. Та мать, которой она могла бы быть. Не та, которой оказалась. Алисия не сразу нашла ответ. – Кол. Мне жаль. Про Эстер. Про всё это. – Не жалей, – произнёс он мягко. – Просто продолжай говорить мне неудобные вещи, которые оказываются правдой. Это помогает больше, чем жалость. *** Следующий утром Алисия вышла за кофе около девяти – в куртке поверх домашнего свитера, с ключами в кармане, без особых планов на день. Мистик Фоллс был тихим в это время: машины двигались медленно, на перекрёстках никто не торопился, откуда-то тянуло жареным и свежей выпечкой из кофейни на углу. Елену и Мэтта она увидела на другом конце квартала. Они бежали. Точнее, Елена бежала – ровно, быстро, с тем видом человека, который поставил перед собой задачу и намерен её выполнить. Мэтт держался рядом, потом начал отставать, потом крикнул ей вслед, что от своих проблем не убежишь, – и добавил громче, что разговаривал с Бонни. Елена остановилась и обернулась. – Что она сказала? – спросила Елена. – Они у её мамы дома, – ответил Мэтт, догнав её. – Эбби собирается завершить переход. – Она решила стать вампиром? – Да. Кэролайн поможет ей через это пройти. Научит контролировать себя и всё такое. – Бонни сказала... есть ли что-то, что я могу сделать? – Она знает, что это не твоя вина, Элена. Просто она расстроена. – Дэймон превратил её маму в вампира, чтобы спасти мою жизнь. – Елена смотрела на него прямо, без попытки смягчить. – Это абсолютно моя вина. Мэтт посмотрел на неё секунду. – Ты заставишь меня бежать ещё, правда? *** В «Мистик Гриле» в то же утро сидела Ребекка Майклсон. Не за барной стойкой – за столиком у окна, с чашкой кофе, которую она не пила, и с видом человека, у которого есть конкретная цель и достаточно терпения, чтобы её добиться. Напротив неё сидела Кэрол Локвуд – мэр города, председатель Общества охраны исторического наследия, женщина, которая умела быть любезной с людьми, которых не понимала и не особенно хотела понимать. – Спасибо, что встретились со мной, мэр, – сказала Ребекка. – Я подумала, что как глава Общества охраны исторического наследия вы могли бы помочь мне узнать о старейших деревьях в этом городе. – Длинная череда женщин из рода Локвуд вела такие записи, – ответила Кэрол. – Ещё до того, как у кого-либо из них появились настоящие должности. – Я побывала в архиве Основателей, но не могу найти никаких записей о дереве, которое ищу. – Его, наверное, срубили, – сказала Кэрол, пожав плечами. – Старые большие деревья построили половину этого города в 1900-х годах. Именно в этот момент в заведение вошли Дэймон и Стефан. Дэймон увидел Ребекку раньше, чем они успели добраться до барной стойки – окинул её взглядом с того расстояния, где она ещё не могла услышать, и сказал тихо, почти себе под нос: – О, там дьявол на девяти часах. Ребекка подняла взгляд от стола. Они посмотрели друг на друга – коротко, с той смесью узнавания и настороженности, которая бывает между людьми, у которых слишком много общей истории и ни одного чистого счёта. Потом она вернулась к разговору. – Вы случайно не знаете, кто вёл журналы лесопилок в тот период? – спросила она у Кэрол. – В то время все лесопилки принадлежали Сальваторе, – ответила та. Ребекка подошла к братьям сзади – тихо, как умеют только те, кто за тысячу лет научился двигаться так, чтобы их не слышали. – Которого именно Сальваторе? – спросила она. *** Разговор у барной стойки затянулся дольше, чем Дэймон рассчитывал. Ребекка устроилась рядом с видом человека, которого никто не приглашал, но который и не собирается уходить. Она слушала про Стефана и его отказ от человеческой крови с выражением искреннего недоумения – не насмешливым, а скорее таким, каким смотрят на что-то принципиально чуждое. – Странно, – сказала она. – Когда я знала его в двадцатых, у него не было совести вовсе. Это было одно из того, что мне в нём больше всего нравилось. Не могу представить, что он сможет выжить, не питаясь. – О, напротив, – сказал Дэймон, – он полон решимости жить, бросаясь из одной крайности в другую. Упрямый он, мой брат. Ух. Думаю, мне понадобится помощь в этом деле. – Чем я могу помочь? – спросила Ребекка. Дэймон посмотрел на неё. Потом посмотрел в окно – и там, у обочины, из машины выходила женщина. Обычная, ничем не примечательная, в светлом пальто и с сумкой через плечо. Дэймон поставил стакан. И прежде чем Стефан успел что-то сказать, он уже был снаружи. – Здравствуйте, – сказал он женщине, оказавшись перед ней так внезапно, что она вздрогнула. – Привет, – сказала она, отступив на полшага. – Это может показаться очень дерзким, – сказал Дэймон, глядя на неё с тем выражением, которое он умел включать и выключать, как свет, – но вы такая красивая. – Спасибо, – сказала женщина, и в её голосе появилась та неловкая, неуверенная улыбка, которая бывает у людей, которым сделали комплимент и они не знают, как на него реагировать. Его взгляд стал другим. – И, пожалуйста, не кричите, – сказал он тихо. – У вас впереди очень, очень плохая ночь. Он укусил её. Стефан вышел из заведения через секунду – бросился к Дэймону, схватил его и оттащил. Ребекка, выскользнувшая следом, подхватила женщину, когда та начала падать. – Дэймон, прекрати! – сказал Стефан. – Извини, брат. – Дэймон отступил и вытер губы. – Время ужина. Перекуси. – Что ты делаешь? – Жёсткая любовь, Стефан. Ты не выживешь с этим подходом – ты никогда не выживаешь. Пора избавиться от этой обезьяны у тебя за спиной. – Нет, – сказал Стефан. – Нет. – Пей, – сказал Дэймон. – Или я позволю Ребекке сделать с ней всё, что захочет. Ты же знаешь, она убьёт её. Ребекка посмотрела на Стефана поверх плеча женщины. – Ты знаешь, что убью, – сказала она. – Тогда её кровь будет на твоих руках, – продолжил Дэймон. – Или ты можешь просто немного выпить, спасти её жизнь. Ну же. Это ты сам говорил, что больше не хочешь, чтобы гибли невинные. Спаси её. Я схватил, ты пьёшь, я сотру память. Чёрт возьми, я даже исцелю её за тебя. – Зачем ты это делаешь? – спросил Стефан. – Ты же знаешь, что кровь делает со мной. – Потому что ты позволяешь ей управлять тобой. Всегда позволял. Я просто здесь, чтобы помочь тебе научиться с этим бороться. – Это чушь, – сказала Ребекка. Она обнажила клыки и наклонилась к женщине. Стефан бросился вперёд. Он оттолкнул Ребекку – резче, чем собирался, – и схватил женщину, и увидел кровь на её шее, и почувствовал то, что всегда чувствовал, что всегда было проблемой, что он всегда пытался не чувствовать. И укусил её. Пил он недолго – Дэймон оттащил его раньше, чем это успело стать чем-то большим, чем просто кровь. – Дальше я сам. Иди, – сказал Дэймон Ребекке. – Ночь только начинается, – сказала она с улыбкой. – Убирайся. Никто не любит соглядатаев. – Ты настоящий осёл, знаешь? – Так мне уже говорили. Ребекка ушла. Дэймон повернулся к Стефану, который стоял посреди переулка с кровью на подбородке и смотрел на него с выражением, в котором смешались жажда, злость и что-то похожее на стыд. – Ладно, хватит, – сказал Дэймон. – Ты выпьешь её досуха. Он оттолкнул Стефана от женщины – тот попытался броситься обратно, и Дэймон снова оттолкнул его, поставив между ними своё тело. – Я сказал, хватит! Эй. Ты хочешь бороться с жаждой или со мной? Стефан остановился. Дышал тяжело. Смотрел на Дэймона. Дэймон прикусил запястье и поднёс его ко рту женщины. – Я здесь, – сказал он ей тихо, с той неожиданной мягкостью, которая в нём иногда прорывалась и которую он никогда не комментировал. – Вот умница. Именно в этот момент из-за угла вышли Елена и Мэтт. Они остановились. Елена смотрела на переулок – на Дэймона с прокушенным запястьем, на полубессознательную женщину, на Стефана, который медленно оборачивался к ней с кровью на лице. – Что вы делаете? – спросила Елена. Стефан вытер губы тыльной стороной руки. – Елена, – сказал он. – Что вы двое здесь делаете? – Спокойно, Елена, – сказал Дэймон. – Просто небольшой эксперимент. Не нужно делать из этого больше драмы, чем нужно. – Елена, – сказал Мэтт. – Пойдём. Она не двигалась. Смотрела на Стефана – долго, как смотрят, когда пытаются понять что-то, для чего нет правильных слов. – Елена! – повторил Мэтт. Он взял её за руку и повёл. Она пошла. Стефан смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом. Потом обернулся к Дэймону. – Так что, – сказал Дэймон, – это потребует некоторого времени. Стефан налетел на него плечом и пошёл прочь. – Стефан. – Дэймон двинулся за ним. – Эй, подожди. Стефан, подожди! *** За кружкой чая в доме Гилберт Елена и Мэтт сидели за обеденным столом, и Мэтт смотрел на неё с тем выражением, которое говорило о том, что он давно хочет сказать что-то, и всё никак не решается. – Просто скажи, – сказала Елена. – Я просто не понимаю, – ответил он. – Твои отношения с ними. – Я знаю, это не имеет смысла. – Елена обхватила кружку двумя руками. – Но в начале, после гибели родителей, было что-то в том, чтобы быть рядом со Стефаном, что казалось... безопасным. – Безопасным? Елена, он вампир. – Я знаю. Поверь мне. Просто произносить это вслух звучит безумно, но это как будто я знала, что он никогда не перестанет меня любить. Что он никогда не... – Что? – Умрёт. – Она опустила взгляд на кружку. – Что он никогда не умрёт. Мэтт помолчал. – Как твои родители, – сказал он тихо. – А Дэймон? – Дэймон просто как-то незаметно подобрался ко мне. – Голос Елены стал другим – не мягче, но честнее, как будто она проговаривала что-то, в чём сама себе не всегда признавалась. – Он залез мне под кожу, и что бы я ни делала, я просто... не могу от него избавиться. – Когда влюбляешься в кого-то, – сказал Мэтт, – я не знаю, можно ли от него когда-нибудь избавиться. – Извини, – сказала Елена. – Это... это странно. Говорить о них с тобой. – Нет. Не особо. – Мэтт полез в карман куртки. – Я кое-что тебе принёс. Он достал дневник – старый, потёртый, с ремешком – и положил на стол перед ней. Элена смотрела на него. – Дневник? – Это дневник твоей семьи. Он должен быть у тебя. – Мэтт пожал плечами с видом человека, которому неловко от собственной правильности. Елена подняла взгляд на него – долгий взгляд, в котором было что-то, что бывает только между людьми, которые знают друг друга настолько давно, что уже не нуждаются в объяснениях. *** В особняке Сальваторе Стефан сидел перед камином. Он не пил. Не читал. Просто сидел и смотрел на огонь с выражением человека, который ведёт внутренний разговор, и этот разговор идёт уже давно, и конца ему не видно. Дэймон вошёл без стука – как всегда, с видом человека, которому в голову не приходит, что он может быть нежелательным гостем в собственном доме. – Знаю, что это может не казаться таким, но ты сегодня ночью справился очень хорошо. И не успеешь оглянуться, как станешь королём умеренности. Елена поймёт. – Неважно, что думает Елена, – сказал Стефан. – Э-э, нет. – Дэймон обошёл диван и остановился перед ним. – Никакого Стефана без человечности. Есть дорога под названием выздоровление, и мы на ней. Стефан встал. – Зачем тебе вообще это важно? – спросил он. Голос был ровным, но в нём было что-то острое – не злость, а что-то более усталое, чем злость. – Всё это братское единение, то, что ты заставляешь Елену тебя ненавидеть – что, чувствуешь вину за то, что поцеловал её? Потому что можешь перестать. Вернись к тому, чтобы ненавидеть меня. Так было гораздо проще. – Ты можешь хоть на минуту поверить, что я пытаюсь тебе помочь? – Мне не нужна твоя помощь. – Мне не нужна твоя... – Дэймон посмотрел на него. – Ты серьёзно? Ты помнишь, что случилось в последний раз, когда ты это говорил? – О чём ты? – 1912-й, Стефан. Последний раз, когда я уговорил тебя пить человеческую кровь. Между ними было молчание – то особое молчание, которое бывает между людьми, которые прожили достаточно долго, чтобы некоторые слова весили больше, чем кажется. Дэймон отвернулся. Сделал несколько шагов к окну. – Убийца Совета Основателей был далеко позади тебя, – сказал он. – К концу десятилетия тебя уже называли Потрошителем Монтерея. Я позволил тебе уйти. Я смотрел, как ты срываешься в пропасть, и ничего не сделал, чтобы остановить тебя. – Ты не мог бы, – сказал Стефан. – Конечно мог. – Дэймон не обернулся. – Просто не хотел. Но теперь хочу. И каждый раз, когда ты заходишь слишком далеко, я буду рядом, чтобы вернуть тебя. Каждую секунду, каждый день, пока ты не перестанешь нуждаться в этом. – Зачем? Дэймон помолчал. – Потому что сейчас ты – всё, что у меня есть, – сказал он наконец. *** Позже в «Мистик Гриле» Дэймон бросал дротики в мишень с видом человека, который работает над проблемой. Стефан сидел за столиком. Он выглядел лучше, чем час назад – не хорошо, но лучше, что само по себе было чем-то. – Так, – сказал Дэймон, прицеливаясь. – Допустим, именно Сейдж убивала всех в 1912-м. Он бросил дротик. Ребекка перехватила его в воздухе – просто протянула руку, не глядя, не отрывая взгляда от Дэймона. – Это немного сексистски, – сказала она. – Женщина вполне может убить мужчину. При должной мотивации. – Ты просто не сдаёшься, да? – сказал Стефан. – Почему ты такой угрюмый? – Он на очищающей диете, – сказал Дэймон, забирая у неё дротик. – Пытается стать лучшим человеком и всё такое. – Знаешь, в двадцатых ты был куда веселее, – сказала Ребекка Стефану. Дэймон толкнул её локтем. – Не заводи его. Он взял бутылку виски и разлил по стаканам – себе и, после секундного колебания, поставил третий перед Ребеккой. – Он раздражительный, когда праведничает. – Я не праведничаю, Дэймон, – сказал Стефан. – Мне просто больше неинтересно убивать невинных людей. – О, ладно, справедливо. Моя ошибка. – Дэймон полез во внутренний карман куртки и достал оттуда старый дневник. – Раньше ты праведничал. – Он открыл его и начал читать вслух, с той особой интонацией, которую использовал, когда хотел одновременно раздражить и развлечься. – «Дорогой дневник. Дэймон сбился с пути. Хотя я сам привёл свою жизнь в порядок, он продолжает её тратить впустую». Ребекка выхватила дневник у него из рук. – Ой. – Она перелистнула несколько страниц. – «Его горечь поглощает его. Он – сплошная тьма и мерзость». – Она закрыла дневник и обмотала ремешком. – Строгий суд. – Ну, это весело, – сказал Стефан. – Знаешь, если честно, ты тоже не казался особо весёлым, Дэймон. – Она вернула дневник. – В двадцатых. – Не был. – Дэймон взял стакан. – Женщина, которую я любил, была заперта в гробнице, и ей предстояло провести там ещё сто лет. Мне было совсем не весело. Ребекка смотрела на него секунду – с чем-то, что в другой ситуации можно было бы назвать сочувствием. Потом взяла свой стакан и выпила. ***

Мистик Фоллс, 1912 год

Снаружи ярмарочного шатра горели фонари, и было слышно, как внутри кричит толпа. Дэймон стоял в тени за шатром и пил кровь женщины, которая уже не сопротивлялась. Потом выпустил её, и она сползла по стене, и он отряхнул куртку и достал носовой платок. – Как печально, – сказал голос за его спиной. – Ты делаешь всё неправильно. Плохой вампир. Дэймон обернулся. Женщина стояла у угла шатра – рыжеволосая, с той особой уверенностью в себе, которая не нуждается в демонстрации, потому что она и так видна. Она смотрела на него с насмешкой, но не злой – скорее такой, с какой смотрят на что-то несовершенное, которое можно улучшить. – Я был голоден, – сказал Дэймон. – Теперь я не голоден. Качество формы – сугубо субъективное понятие. – Женщина – не только еда. – Она подошла ближе. – Она – для удовольствия. – Мне не нужна женщина для удовольствия. – Дэймон убрал платок. – У меня есть своя. Она взяла его за руку – мягко, но с той твёрдостью, которая говорила, что это не просьба. – Мы все за кем-то закреплены, – сказала она. – В том или ином смысле. Но что такое быть вампиром, если не наслаждаться удовольствием от этого? Она отпустила его руку и пошла к входу в шатёр – медленно, не оглядываясь, но так, чтобы было понятно: она знает, что он пойдёт следом. – Идём. – Она обернулась у полога. – Позволь мне показать тебе. Внутри шатра двое мужчин боксировали друг с другом под крики толпы. Сейдж остановилась рядом с Дэймоном и кивнула в сторону зрительских рядов. – Посмотри на женщин. Они красивы, не правда ли? – Она чуть улыбнулась. – Не те, что кричат громче всех. Они слишком жаждут внимания. Тебе нужны те, что застёгиваются на все пуговицы. Наблюдай за ними. – Она помолчала. – Они не могут оторвать глаз. Вот женщины, которые втайне жаждут соблазнения. Они будут хорошо сопротивляться, но игра состоит не в том, чтобы покорить их. А в том, чтобы заставить их умолять об этом. Она провела пальцем по его щеке – лёгким движением, почти небрежным. – А если они не будут? – спросил Дэймон. – Ты вампир, – сказала она просто. – Ты берёшь сам. Она кивнула в сторону – и Дэймон увидел молодую женщину на другом конце зала. Тёмные волосы, закрытое платье, взгляд прикован к боксёрам на ринге. Дэймон двинулся к ней. На полпути обернулся. Сейдж смотрела на него – с тем выражением учителя, который наблюдает за учеником и пока не знает, хороший ли из него выйдет толк. Потом она отвернулась. ***

«Мистик Гриль», настоящее время

– Это похоже на Сейдж, – сказала Ребекка. – Ты её знала? – спросил Дэймон. – Она была одержима моим братом Финном. – Ребекка поставила стакан. – Больше девятисот лет назад. Дэймон смотрел на неё. – Что? Тот жутковатый суицидальный парень? Стефан снова начал постукивать кольцом о стол. – Ты опять делаешь это, – сказал Дэймон. Стефан встал резко – так, что стул чуть не опрокинулся. – Ладно. Мне нужно выйти отсюда. – Сначала признай, что тебя колотит. – Дэймон, я не... Дэймон бросился к нему и схватил за плечо. – Признай. – Ладно, – сказал Стефан, и в его голосе не было злости, только усталость. – Хорошо. Меня трясёт. Я готов сожрать весь обслуживающий персонал. Зачем тебе нужно это слышать? – Потому что, – сказал Дэймон, отпуская его, – я тоже немного праведничаю. *** Именно в этот момент позвонила Алисия. Она не знала, что он стоит посреди «Мистик Гриля» и только что признался брату в чём-то, что он обычно не признаёт вслух. Она просто набрала его номер, потому что Деймон не объявлялся несколько часов, а молчание Деймона обычно означало одно из двух: либо ему очень хорошо, либо очень плохо. Он ответил после третьего гудка. – У нас ситуация, – сказал он без предисловий. – Знаю, – сказала она. – Стефан? – Он в порядке. Относительно. Мы работаем над этим. – Деймон. – Что? – Ты в порядке? Долгая пауза – такая, в которой обычно помещается либо ложь, либо правда, и выбор между ними делается в последнюю секунду. – Спроси меня позже, – сказал он и повесил трубку. *** Стефан приехал к Алисии около трёх. Она открыла дверь раньше, чем он успел постучать – увидела его в окно, как он медленно поднимается по ступенькам с видом человека, у которого не осталось сил притворяться, что всё хорошо. Он прошёл мимо неё в гостиную – не садясь, просто остановившись у окна, как будто ему нужно было видеть улицу, чтобы оставаться в настоящем. Алисия не торопила. Поставила чайник, достала две кружки, двигалась по кухне тихо и привычно – так, чтобы её присутствие было ощутимым, но не давящим. – Ты говорила с Деймоном, – сказал Стефан наконец. Не вопрос. – Да. – Что он сказал? – Что всё под контролем. – Алисия налила воду. – Его собственные слова, не мои. Стефан усмехнулся – коротко, без настоящего веселья. – Звучит как он. Она принесла кружки, поставила одну перед ним и опустилась в кресло напротив. Он всё ещё стоял. – Стефан. Сядь. Он сел – медленно, как человек, который только сейчас разрешил себе устать. – Сегодня ночью была женщина, – сказал он, глядя на кружку. – Я выпил её кровь. Деймон это организовал. Он думал, что это поможет. – Ты думаешь, что поможет? Молчание. Долгое – то, в котором честный ответ формируется медленно, потому что быстрый ответ был бы неправдой. – Я думаю, что не знаю, – ответил он. – В 1912-м я начал именно так. Немного, контролируемо, как он говорит. Потом перестал контролировать. – Ты помнишь, когда именно перестал? – Нет. – Он поднял взгляд. – В этом и проблема. Не было момента, когда я решил. Просто в какой-то день я уже был кем-то другим и не мог сказать, когда это произошло. Алисия обхватила кружку руками и смотрела на него – не с жалостью, не с тревогой, а с тем спокойным вниманием, которое он всегда умел отличить от участия из вежливости. Это тоже было знакомо. Она всегда умела слушать так, что человек сам находил слова – не потому что она их вытягивала, а потому что рядом с ней молчание не давило. – В 1912-м, – сказал он тише, – Деймон не пытался меня остановить. Он смотрел, как я схожу с ума, и ничего не делал. Я не понимал почему. Тогда. – А сейчас? – Сейчас думаю, что ему было всё равно. – Он произносил это без обвинения – просто как факт, который он давно принял. – Не потому что он плохой человек. Просто тогда – было всё равно. – Пауза. – Сегодня ночью он сказал, что я – всё, что у него есть. Алисия ничего не сказала. Просто ждала. – Это должно было звучать как объяснение, – продолжил Стефан. – Но я не знаю, что с этим делать. Деймон не говорит таких вещей. Когда он их говорит – я не знаю, как на это реагировать. – Может быть, не нужно реагировать, – сказала Алисия. – Может быть, достаточно просто услышать. Стефан кивнул – медленно, как будто примерял это к себе. Потом поднял взгляд – и на секунду что-то в его лице изменилось. Не сильно. Но она заметила. – Ты не спрашиваешь про Елену, – сказал он. – Нет. – Почему? Алисия помолчала. – Потому что ты пришёл сюда не за этим, – сказала она наконец. – Если бы хотел говорить о ней – начал бы с неё. Стефан смотрел на неё. Долго. С тем выражением, которое она когда-то умела читать легко, а потом разучилась, а потом – снова начала понимать, хотя между тогда и сейчас пролегло больше ста пятидесяти лет. – Она видела, – сказал он тихо. – В переулке. Кровь на моём лице. Она ничего не сказала. Просто посмотрела и ушла с Мэттом. – Дай ей время. – Время, – повторил он – не с горечью, но и без веры. – Я не знаю, сколько его нужно. Я не знаю, что она видит, когда смотрит на меня сейчас. Человека, которого любила, или то, чем я становлюсь снова. – А ты сам что видишь, когда смотришь на неё? Стефан не ответил сразу. – Я вижу, что она устала, – сказал он наконец. – Устала бояться за меня. Устала ждать, кем я окажусь сегодня. – Пауза. – Это нечестно с моей стороны. Любить человека и быть тем, за кого он вынужден бояться. Алисия смотрела на него. Она думала о том, что сказать – и понимала, что здесь нет правильных слов, есть только честные. – Стефан, – сказала она. – Ты сейчас говоришь о ней. Или о нас? Тишина. Не неловкая – нет. Скорее та, в которую оба смотрели и видели одно и то же: что вопрос был задан правильно, и именно поэтому ни один из них не торопился с ответом. – Не знаю, – сказал он наконец. Тихо. Честно. – Наверное, и о том, и о другом. Алисия кивнула. Она не стала говорить, что это разные вещи – потому что это было бы неправдой, и они оба это знали. Иногда старая боль и новая – одного корня. Иногда человек приходит за одним и обнаруживает, что говорит о другом. – В 1864-м, – сказал Стефан, – я знал, что Кэтрин манипулирует мной. Не сразу. Но знал. И всё равно не уходил. – Он посмотрел на кружку. – Я думал потом, что это слабость. Долго думал. А потом понял, что дело было не в слабости. – Ты не должен это объяснять, – сказала она. – Я знаю. – Он смотрел на неё. – Но хочу, чтобы ты знала. Что тогда – это было настоящим. Что я не забыл. – Я тоже не забыла. Это прозвучало просто. Без надрыва, без вопросов в конце. Просто как правда, которую давно незачем было прятать. За окном начинался дождь – тихий, без ветра, серый и терпеливый. – Мне снилось прошлое ночью, – сказал он после паузы, когда молчание между ними стало достаточно спокойным, чтобы в него можно было вложить что-то другое. – Люди, которых я убил. Я видел их лица. Раньше я их не видел. Раньше они были просто тьмой. – Это тяжело, – сказала она. – Да. Но наверное, это лучше, чем не видеть. – Намного лучше, – сказала Алисия. – Тот Стефан, который не видел лиц – он не приходил бы сюда. Он бы не сидел сейчас здесь и не говорил об этом. Стефан смотрел на неё долгим взглядом. – Откуда ты знаешь, что говорить? – спросил он тихо. – Я не знаю, – честно ответила Алисия. – Я просто говорю то, что думаю. Он кивнул. И впервые за весь разговор что-то в его лице стало чуть менее напряжённым – не расслабленным, нет, но как будто он наконец разрешил себе не держать всё в руках одновременно. – Ребекка знает о Сейдж, – сказал он после паузы – уже другим тоном, более собранным, как человек, который сказал главное и теперь возвращается к тому, что требует внимания. – Сейдж была влюблена в Финна. Больше девятисот лет. Алисия медленно подняла взгляд. – В Финна? В того, который... – Да. Алисия обдумывала это. Девятьсот лет любви к человеку, которого заперли в гробу. Девятьсот лет ждать. Приходить в этот город – зная, что он где-то здесь, что его можно освободить. А потом его освобождают – и он выбирает смерть добровольно. Потому что устал. Что чувствует человек – или вампир – когда тот, ради кого ты прожила девятьсот лет, оказывается готов умереть? – Деймон думает, что это она убивает членов Совета, – сказал Стефан. – Зачем – пока непонятно. Он копает. Архивы лесопилок Сальваторе, записи 1912-го. – А Ребекка? – Ищет Белый Дуб. Через архивы, через мэра Локвуд. Она не остановится. Алисия кивнула. – Значит, завтра – архивы? – Деймон сказал, что возьмёт тебя. – Стефан посмотрел на неё. – Ты умеешь читать старые бухгалтерские записи? – Нет. – Он говорит, что научишься. Алисия почти улыбнулась. – Звучит как он. Стефан встал – не торопливо, но с тем движением, которое говорит: я сказал всё, что хотел, и теперь могу идти. У двери он остановился. – Алисия. Она посмотрела на него. Он обернулся – и что-то в его лице было уже другим. Не тем усталым, закрытым выражением, с которым он пришёл. Что-то живое, почти опасное. Он вернулся через всю комнату – быстро, не давая ни ей, ни себе времени думать – взял её лицо в ладони и поцеловал её так, что у неё не осталось ни секунды на то, чтобы решить, правильно это или нет. Она ответила. Сразу. Без колебаний – потому что тело помнило раньше, чем успевал включиться разум, и всё то, что она столько лет держала за стеклом, вдруг оказалось совсем близко. Он целовал её так, как будто наверстывал – не торопливо, нет, но с той интенсивностью, которая бывает, когда что-то слишком долго было под запретом. Одна рука у её лица, другая – у основания шеи, и она чувствовала, как его пальцы слегка сжимаются, как будто он боится, что она исчезнет. Она не исчезла. Когда они наконец оторвались друг от друга – оба дышали иначе. Он смотрел на неё – близко, почти вплотную – и в его взгляде не было ни извинения, ни вопроса. Только что-то очень давнее и очень живое одновременно. – Я не должен был этого делать, – сказал он. Тихо. Хрипловато. – Нет, – согласилась она. – Но я не жалею. Алисия смотрела на него. На то, каким он был сейчас – не сломленным, не виноватым, а настоящим. Тем, которого она знала до всего. – Я тоже, – сказала она наконец. Что-то в нём дрогнуло. Он провёл большим пальцем по её скуле – едва, почти невесомо – и опустил руку. – Завтра архивы, – сказал он. В его голосе было что-то похожее на улыбку – не видную, но слышную. – Завтра архивы, – отозвалась она. Он вышел. Дверь закрылась – тихо, но не сразу, как будто он на долю секунды задержался на пороге. Алисия не двигалась ещё какое-то время. Сердце билось чуть быстрее, чем следовало. За окном шёл дождь, и в этой тишине было что-то похожее на начало чего-то – острое, неудобное и живое. *** Деймон появился вечером – без звонка, как всегда. Алисия открыла. Он окинул её взглядом, потом заглянул за её плечо – диван, открытая книга, чайник на плите. – Стефан уже был, – сказал он. Не вопрос. – Был. – И что сказал? – Достаточно. Деймон прошёл мимо неё, не дожидаясь приглашения, и остановился посреди гостиной. Огляделся – не потому что что-то искал, а как человек, которому нужна секунда, чтобы решить, как начать разговор. – Мэтт Донован принёс Елене дневник Гилберт, – сказал он наконец. – Я знаю. Он написал мне. – Написал тебе? – Деймон поднял бровь. – Когда вы успели... – Мы иногда разговариваем, – сказала Алисия. – Он нормальный человек. – Да, это его главная черта. – Деймон помолчал. – Кол звонил ему. Алисия смотрела на него. – Я знаю, – сказал Деймон, отвечая на её молчание. – Звонил и извинялся. За руку. Мэтт был так ошарашен, что позвонил мне и спросил, не сошёл ли Первородный с ума. – И что ты ответил? – Что все Первородные сумасшедшие и это давно не новость. – Пауза. – Ты его надоумила? – Я сказала, что это важно. Деймон смотрел на неё с тем выражением, которое она к этому времени уже хорошо знала – искреннее, слегка растерянное недоумение перед тем, как устроен её мир. – Знаешь, – сказал он наконец, – иногда ты меня раздражаешь. Тем, что всегда права. – Это нечастое явление. – Достаточно частое. – Он взял с её стола ключи от машины, покрутил в руках и положил обратно. – Завтра едем в архив. Лесопилки Сальваторе, 1912-й. Ты умеешь читать старые записи бухгалтерского учёта? – Стефан уже спрашивал. – И что ты ответила? – Нет. – Отлично. – Он направился к двери. – Научишься. – Деймон. Он остановился у порога, не оборачиваясь. – Стефан рассказал мне, что ты сказал ему сегодня. Что он – всё, что у тебя есть. Долгое молчание. – Он не должен был тебе говорить, – сказал Деймон наконец. Голос был ровным – слишком ровным для человека, которого это не задело. – Наверное, – согласилась Алисия. – Но он сказал. И я хочу, чтобы ты знал: это не слабость. То, что ты сказал ему это. Деймон не ответил. Он открыл дверь и вышел – и за ним не было ни хлопка, ни сквозняка. Только тихий щелчок замка, почти бережный, как будто он не хотел спугнуть что-то, что только что было сказано вслух. Алисия убрала кружки и выключила свет в гостиной. Постояла у окна – смотрела на задние огни его машины, пока они не скрылись за поворотом.